«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

подчиняя себе всё остальное. Ничто не видится мне более значимым и в этом отношении более дальновидным, нежели статья о Жиде и рецензия на Салон Независимых художников. Автор этих страниц проявляет себя как истинный первооткрыватель; он был, вне всякого сомнения, единственным в своём роде, и если кто-нибудь собирается написать о зарождении послевоенного общественного сознания (о дада, и т. д., как, к примеру, Жорж Юнье[220], повествующий в «Тетрадях по искусству» о самых смелых и незаурядных явлениях в живописи), то в первую очередь стоило бы обратиться к взглядам Кравана и Ваше.

Я уверен, что Жид никогда не сможет оправиться после этих нескольких страниц бесцеремонной критики, до сих пор ни на йоту не потерявшей остроты. Аполлинер и тот, признаться, напрочь лишённый чувства юмора, выглядит в этих дрязгах с предполагаемым племянником Оскара Уайльда весьма жалко, не правда ли? Возможно, Вам известно, что Краван собственноручно продавал «Сейчас» с уличной тележки, выражая тем самым презрение к общепринятому образу литературы и к типажу литератора. Во время войны его публичные выступления наделали немало шума в Нью-Йорке: стоя на сцене, он, например, начинал раздеваться, и в результате этого действия зал полностью эвакуировала полиция. Примерно в то же время в Испании он одержал победу над чернокожим боксёром Беном Джонсоном, который тогда носил звание чемпиона мира (на фотографии в приложенном экземпляре запечатлён их поединок), и т. д. В попытке уклониться от военной службы ему удалось бежать чуть ли не из пяти или шести стран одновременно. Как видите, это интереснейший человек, о котором, несомненно, ещё долгое время будут слагать легенды. Несколько лет назад он пропал без вести, в одиночку переплывая Мексиканский залив на утлом судёнышке во время бури.

Андре Сальмон[221]

Пусть говорят, что хотят. Я никогда не разделял мнений Артюра Кравана, а если такое и могло произойти, то это лишь случайное совпадение. Его деятельность, в массе своей, категорически противоречила моим убеждениям, но всё-таки стоит отдать должное его смелости. Она не может не вызывать уважения. В конце концов, будучи бунтарём до мозга костей, открыто презирающим революционные структуры, в которых личное призвано служить общественному, Краван сумел-таки умереть во имя собственного чистого эгоизма.

<…>

Он выдавал себя за ирландца и племянника Оскара Уайльда. В этом наш бунтарь дал слабину, ибо ему бы следовало не признавать никаких семейных связей вообще и уж тем более отказаться от литературного родства. Но на поверку Артюр Краван оказался, сам того не желая, насквозь пропитан литературой. Причём о гражданском состоянии этого чудака не было известно ровным счётом ничего. Никому, даже жандармам. О паспортах в те времена речь не шла.

<…>

Я умею различать в темноте туманы минувших лет и могу с лёгкостью разогнать пафосное столпотворение призраков: мне вспоминаются публичные выступления Артюра Кравана. На склонах Монмартра, в Серкль де ля Биш. Правит бал Луи де Гонзаг Фрик[222]: напряжённый, бледный, гладко выбритый, ремень туго затянут, под бровью зажат монокль – правитель без полномочий. Появляется Артюр Краван – доморощенный литератор и – как он утверждает – профессиональный боксёр, хоть и не очень понятно, на каком таком ринге он выступал – впрочем, возражать Кравану в чём-то одном значит отвергать его целиком и полностью.

Артюр Краван вещает. Он выражает презрение к художникам как к виду. Ударами дубинки по столу он призывает к молчанию, хотя тишина и так стоит гробовая. Артюр Краван досадует, что великие поэты не поумирали в тридцать лет от холеры (подожди ещё, Краван, война не за горами). Преждевременная смерть, мол, избавила бы их от ничтожного существования.

<…>

Был ли Артюр Краван замешан в некой сомнительной пропагандистской афере? Или ещё в чём-нибудь? Нам этого не узнать. В любом случае если проследить за событиями в прессе янки и в новостях, дошедших до Европы, то выясняется, что он связался с какой-то незаконной группировкой. Эта банда беглых мошенников околачивалась на границе Мексики и Соединённых Штатов, у реки. Скорее всего, у Рио-Гранде. Там произошла стычка с полицией. Вестерн!.. Полицейские вскочили на коней, бандиты попрятались – впрочем, не слишком удачно – под теми самыми кактусами, из которых делают крепчайший спиртной напиток… Угрозы… Ядрёные проклятия в ответ. Артюр Краван в тот момент, должно быть, превзошёл себя: английский язык тому способствует. Погоня… Отступление к реке… Огонь! Точно не могу сказать: то ли Артюра настигли добротные пули какого-нибудь «кольта фронтиера» с вмонтированным «двигателем прогресса», то ли непревзойдённого атлета победила река. Как бы то ни было, эта река его и поглотила[223].

Во Франции осталась вдова Артюра Кравана[224]. Мы виделись с ней мельком – а может, и не виделись вовсе – на Монпарнасе. Познакомился я с ней намного позже. Естественно, она со мной заговорила. Много ли я о ней узнал? То была скромная вдова, женщина с достоинством. Как говорится, она начала новую жизнь; что ж, здравое решение. Расспросами ей, по крайней мере, никто не докучал.

Блез Сандрар[225]

Когда-то была у меня шуточная теория, с которой, как считали ребята из моей бригады, я перегнул палку. Я утверждал, что тыловые уклонисты мне нравятся куда больше, чем уклонисты с передовой, таскающие вино и табак с провизионных складов и лицемерно хвастающие своими солдатскими подвигами в деревне, тогда как в Париже проскальзывать по два-три раза на дню мимо консьержки было действительно опасно для жизни. А уж сколько смелости требовалось тыловому уклонисту, чтобы каждый вечер засыпать в собственной постели с женой друга, который тем временем валял дурака на фронте! И я добавлял, что вообще-то дезертиры мне симпатичны ещё больше: дезертиры, бежавшие за границу, это в некотором роде герои, сказавшие «нет!», их поступок достоин великих людей и свидетельствует о мужестве и силе характера. Учитывая, разумеется, то, что на фоне остальных французов фронтовики выглядели посмешищем, поскольку прекрасно понимали, какие они на самом деле олухи! Над этим парадоксом мои приятели хихикали так, словно их силком загнали на причащение.

Но среди дезертиров были и те, кто прикладывал немало усилий, чтобы спасти свою шкуру, и кому это далеко не всегда удавалось. Взять хотя бы поэта Артюра Кравана и его историю войны: Краван, Делоне и я были знаменитой троицей на танцевальной площадке Бюлье[226], где мы отплясывали танго в шёлковых разноцветных носках. Робер щеголял в сшитом из двух частей, красно-зелёном смокинге; Артюр появлялся в чёрной рубашке и в манишке с