«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Все это никоим образом не умаляет его исключительного поэтического дара, и кажется, что его пребывание в Мексике, путешествие по югу страны, поиски серебряных рудников стали бы его путём в Дамаск[241], если бы, почувствовав одиночество, он не свернул на полдороге. В то время он писал своей парижской супруге необыкновенные письма, полные чувственности и пронзительной, скрытой поэзии. То были гимны ночи – такие же глубокие и пленительные, как строки Новалиса; сверкающие откровения – такие же пророческие, мятежные, отчаянные и горькие, как озарения Рембо. Он нашёл свою среду. Но это восстановление, этот катализ его гениальности, начавшийся в момент соприкосновения с жизнью индейцев и великой, дикой природой, не удался, не продлился долго. Когда он вернулся в столицу, фальшивая жизнь большого города и вычурная атмосфера современности вновь захлестнули его, и душевная организация поэта-боксёра не смогла устоять перед тщеславием, успехом, деньгами, женщинами, славой, перед лёгкостью дадаистского скандала, перед собственным врождённым порочным ребячеством, ибо нельзя безнаказанно быть красавцем и племянником Оскара Уайльда! Я не сомневаюсь, что однажды будут изданы письма Артюра Кравана, адресованные его жене в Париж, – их всего около шестидесяти – и что в сборник включат эти три-четыре стихотворения, которые обещали ему большое будущее и к которым я отношусь с нежностью старшего брата[242].

Андре Левель[243]

Занятным человеком был этот Артюр Краван. Я познакомился с ним в начале войны, и – как вы вскоре убедитесь – это имя тесно переплелось с моими воспоминаниями о коллекционерской деятельности. Он был два метра ростом, представлялся племянником Оскара Уайльда и в одиночку издавал вызывающе юмористический журнальчик под названием «Сейчас», в котором он, говоря военным языком, брал на мушку почти всех художников и писателей, за исключением своего мнимого родственника. Жил он в то время… как можно догадаться, очень бедно, в основном только за счёт посреднических сделок по продаже живописи, которые ему изредка удавалось провернуть. На этой почве я и познакомился с ним однажды в лавке Жоржа Обри, что находится на бульваре Клиши, почти на самом углу улицы Мартир – там было моё любимое место охоты. Его нужда и несомненный поэтический дар тронули меня, и я с радостью согласился что-нибудь у него приобрести.

Недавно я перечитал пять номеров его журнала, выходившего в течение трёх лет с 1912 по 1914[244] год, и мне думается, что из всех художников Салона Независимых 1914 года единственным, над кем он смилостивился, был этот виртуоз де ля Френе. Но больше всего Краван гордился своими стихотворениями – такими как это, воспевающее огромные американские паровозы, которые тогда только стали появляться в Европе:

Он мчится, отдавшись безумной восьмиколёсной силе.

Он влечёт за собой в приключение длинный состав —

В зелень Канады, в бескрайнюю глушь лесов,

И аркады мостов под рессоры свои подмяв,

Он летит сквозь поля в тишине предрассветных часов.

И если вдруг среди звёзд он увидит огни городов,

По долине разносится эхо протяжных свистков

Отголоском мечты о приюте под небом стеклянным вокзала.

А пока он везёт на буксире по зарослям рельс и столбов

Упругое облако дыма и грохот колёс по шпалам.

Вот цитата из произведений юного погибшего поэта, каковым он бесспорно и был в то роковое время. Артюр Краван, англичанин по происхождению, словно предвидя свою преждевременную смерть, перестал чувствовать себя безопасно во Франции, когда наши союзники по ту сторону Ла-Манша начали призыв военнослужащих. Я его ни в коей мере не оправдываю, однако считаю его исполинский рост смягчающим обстоятельством в отношении траншейной войны, где, на мгновение забывшись и выпрямив спину, он неминуемо стал бы мишенью для бравого немецкого стрелка. Так или иначе, он старался как можно быстрее раздобыть средства, чтобы уехать из Франции в Испанию. Тогда-то он мне и принёс достаточно раннее полотно Матисса и картину Пикассо, которая показалась мне необычной. Он уверял меня, что это работа периода раннего кубизма, и умолял не показывать её автору, потому что он-де обещал продавцу анонимность. На эту удочку я с лёгкостью повёлся, так как доверял ему, и, надо сказать, до тех пор доверие моё он оправдывал: если не брать в расчёт его свирепый нрав, то в том, что касалось критики произведений искусства, он обладал редкой восприимчивостью и отменным вкусом. Таким образом, купив эти две картины, я, сам того не ведая, оплатил ему дорогу до Барселоны. Там, чтобы заработать на жизнь, он принял поражение в боксёрском поединке от знаменитого Джека Джонсона, а затем отправился в Южную Америку, где при невыясненных обстоятельствах его постигла смерть – та самая, которую он так боялся встретить в военном переполохе Старого Света.

Меж тем я достаточно быстро обнаружил, что мой Пикассо был на самом деле работой Ортиза де Зарате[245], который впоследствии очень любезно согласился её подписать. Матисс же, как я и предполагал, признал авторство второй картины.

Эту историю я вскоре позабыл, сохранив в памяти лишь тёплые воспоминания и жалея этого беднягу Кравана, как вдруг в январе 1916 года я получил от него это письмо из Барселоны, которое как нельзя лучше его характеризует:

«Дорогой месье,

Пишу Вам, наконец, письмо, за которое я собирался взяться по приезде в Испанию и которое я каждый день откладывал на потом… Здесь я заболел, и до сих пор мне не удаётся полностью выздороветь. В итоге, приехав в Барселону, чтобы заниматься боксом, я вынужден с этими планами повременить. Но оставаться здесь я не могу. Сперва я уеду на Канарские острова, скорее всего, в Лас-Пальмас, а оттуда в Америку, в Бразилию. Что я там буду делать? В ответ на этот вопрос я могу лишь сказать, что еду смотреть на бабочек. Возможно, это звучит абсурдно, нелепо, бессмысленно, но это сильнее меня, и если во мне есть хоть что-нибудь от настоящего поэта, так это мои сумасшедшие влюблённости и необузданные желания; я хотел бы увидеть весну в Перу, подружиться с жирафом, а когда я читаю в словаре Лярусса, что Амазонка, длина которой составляет 6420 километров, – самая полноводная река в мире, со мной происходит такое, чего и не описать прозой».

Он говорит, что рад был уехать подальше «от квартала Монпарнас, где искусство живёт одним воровством,