«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

прорезями, сквозь которые виднелись кровавые татуировки и непристойные надписи на голом теле, а на развевающихся полах его смокинга переливались пятна свежей краски (перед выходом Краван регулярно усаживался на палитру Делоне, Робер вопил из-за стоимости лазурита, и в который раз вечер можно было считать испорченным!), и я – в чикагских попугайских галстуках таких ядовитых цветов, что американские tomato-sauce[227] и pickles[228]

даже рядом не стояли. С этим буйством красок в духе орфических арлекинов мы намеревались не только произвести фурор, но и утереть нос футуристам во главе с Маринетти. Их бессменный представитель в Париже Джино Северини каждый вечер исправно посылал телеграммы в Милан, в подробностях описывая наши одеяния, и эти новости долетали аж до самого Петербурга, оказывая влияние на лучизм Ларионова и Гончаровой – пары декораторов-костюмеров, работающих с труппой Дягилева. Нас знали и нам подражали даже футуристы в Москве: знаменитая ядрёно-жёлтая кофта Маяковского стала последним отголоском моды наших безумных парижских вечеринок. Поэт Артюр Краван был наделён исключительным талантом, но использовал он его так же нецелесообразно, как и свою недюжинную силу: Артюр был чемпионом, атлетом, боксёром – но увы, человеком со слабой психикой, подобно многим полупрофессиональным спортсменам, изнурённым усиленными тренировками, рабам своих собственноручно вылепленных, прекрасных тел, жертвам подтянутых торсов и мускулов, которые они повсюду выставляют напоказ, бицепсов, которые они напрягают для привлечения внимания и которые приносят им почести, деньги, женщин, удобства, роскошь и, наконец, безволие, венчающее их характер к тридцати годам!

2 августа 1914 года, в день объявления войны поэт Артюр Краван, «племянник Оскара Уайльда», «поэт и боксёр», «самый коротковолосый поэт на свете», как он любил представляться в своём журнале «Сейчас» и на афише кабаре Ноктамбюль[229], где несколькими неделями раньше состоялось его публичное выступление, на котором он громогласно заявил, что собирается прилюдно покончить жизнь самоубийством, а вместо традиционного графина с водой поставить на стол бутылку абсента и специально для удовольствия присутствующих дам или какой-нибудь родственной души выступать в плавках, выложив своё мужское достоинство на стол (ничего из обещанного не произошло: он не заметил, как в смущении допил воду из графина и лишь продолжал бормотать что-то смехотворное про Виктора Гюго, не решаясь даже помахать лежащим на столе незаряженным револьвером – холостых патронов и тех не было! – и пытаясь закончить своё пресное выступление, которое меж тем должно было поразить публику – по крайней мере, созванных Ван Донгеном снобов и эстетов, потирающих руки в ожидании умопомрачительного зрелища, а друзья Кравана, давно знающие о малодушии этого ленивого гиганта, и глазом не моргнули, пребывая в полной уверенности, что никуда он от своего слабоволия не денется и вновь предстанет перед ними живым и невредимым, так что бедняге Артюру приходилось крутиться и выкручиваться, чувствуя неловкость, отсутствие поддержки и робость, очевидную несмотря на всё его бахвальство и чудачество…) – итак, в день объявления войны Артюр Краван бросился в океан, неутомимым брассом (как же сильно он, надо думать, перепугался!) переплыл широченное устье Бидасоа, славящееся неглубокими водами и зыбучими песками, и сбежал в мгновение ока с пляжей Андая, где он какое-то время жил, в Фуэнтеррабию. Там он встретился с Робером Делоне – этот крикун успел как раз накануне, прямо перед закрытием границ, проскочить по международному мосту в Бехобии и собирался сесть на лиссабонский поезд с багажом, со всей амуницией – то есть с палитрой, кистями, тюбиками краски, рулонами чистого холста, картинами – и с семейством: с женой, младенцем, няней-литовкой и мадам Делоне-матерью – словом, самое настоящее переселение!

Недолго думая, Артюр присоединился к каравану Делоне; но в Лиссабоне Краван, будучи английским подданным, чувствовал себя неспокойно, и когда Португалия, союзница Англии, объявила в свою очередь войну и начала военные действия, Артюр тотчас же уехал в Испанию и поселился в Мадриде – всё так же вместе с Робером, вскоре составившим ему компанию. Соня готовила на всех домочадцев и как могла зарабатывала на жизнь, открыв вместе со своей свекровью не то магазинчик, не то швейную мастерскую.

Сидеть на шее у этих двух женщин Кравана вполне устраивало, и всё-таки в Европе ему было тревожно. Он хотел добраться до Америки, где жили его родственники и знакомые; но средств у него не было, а деньги, которые должны были ему прислать из Великобритании и Ирландии, всё не приходили: его брата мобилизовали в Англии, невестка Элис упорно молчала, родители, друзья и знакомые не отвечали, и Артюр, не зная уже больше, какому святому молиться, умудрился рассориться в пух и прах даже с тёщей Делоне (парижанкой, которая за словом в карман не лезла), так как обчищал, обманывал, надувал и одурачивал её, не гнушаясь лестью и рассылая телеграммы и отчаянные призывы о помощи по всему свету. И вот однажды он тайком сбежал в Барселону, чтобы встретиться там с Джеком Джонсоном – знаменитым боксёром, чемпионом мира, чернокожим аполлоном и повесой, с которым Артюр когда-то познакомился на боксёрских тренировках, а затем кутил в Париже и Берлине, наведываясь во все кабаре на ля Шапель и Александрплатц, до зари гуляя за его счёт в кабаках на Монмартре и в Курфюрстендам, выпивая реки шампанского и куря сигары в многочисленном галантном и декадентском обществе наркоманов и гомосексуалистов – всё, конечно же, шутки ради!

В ту пору Джек Джонсон развлекался напропалую в порту и в китайском квартале Барселоны. Чернокожего чемпиона практически дисквалифицировали за сутенёрство, и на хвосте у него висела вся полиция Европы. В итоге всё это ему осточертело. Он мечтал вернуться в the States[230] и вновь заняться боксом, но всё никак не мог решиться: у него были связаны руки, какая-то немецкая баронесса ходила за ним по пятам, находя его даже в самых сомнительных барах, где он от неё прятался. Да и вообще, он чувствовал, что начал сдавать, и был, как и Краван, на мели. Я не знаю, кому первому пришла в голову эта затея, но приятели быстро договорились. Было решено провести сенсационный боксёрский поединок, матч анонсировали как возвращение на ринг чемпиона мира, великого чернокожего Джей-Джея в бое за первенство против бросившего ему вызов Артюра Кравана, «племянника Оскара Уайльда, поэта и боксёра, самого коротковолосого поэта на свете и т. д. и т. п.». Испанские устроители поединка взялись за дело с размахом. Рекламную кампанию развернули во всю ширь, как для корриды: афиши, расклеенные по улицам Барселоны, статьи в каталанских газетах. И вскоре любопытство разыгралось, ажиотаж публики раскалился до предела, билеты отрывали с руками,