«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма - Артюр Краван

Красавец Артюр встал в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу… Подробности мне известны от одного свидетеля, который воочию видел этот судьбоносный поединок, ставший беспрецедентным в истории благородного боксёрского искусства. По традиции каждый из противников получал определённый гонорар. Победителю причиталась бо́льшая сумма, а побеждённому – меньшая. Не имеет значения сколько. Накануне поединка Краван выхлопотал у дирекции аванс, скажем, пять тысяч песет, и купил билет на корабль, отплывающий следующим вечером в Нью-Йорк. Своему приятелю он ничего не сказал, но боясь, что больше трёх раундов не протянет, он уговорил негра не сбивать его с ног одним ударом и по возможности бить не слишком сильно!

Впоследствии Джек Джонсон публично выразил своё презрение к этому трусливому белому верзиле, племяннику Оскара Уайльда и т. д., ставшему виновником его несчастий.

Говорят, что в Нью-Йорке Джонсон обегал все бары Бронкса, где только бывали спортсмены, пытаясь разыскать поэта-боксёра и устроить ему взбучку, но самый коротковолосый поэт на свете волосы свои в ту пору отрастил, чтобы как можно меньше походить на призывника – ничего не должно было его выдавать – и тяжёлый, широкоплечий ловелас, племянник денди Оскара Уайльда общался не со спортсменами, а с трусами всех мастей и пород, которых бушующая над Европой буря занесла, как и его, в Нью-Йорк: красавец Артюр блистал в салонах Стиглицев, художественных фотографов и всевозможных торговцев картинами, объявляя свою собственную войну, провозглашая дада, ДАДА – рупор нечистой совести, метая грозные, но безобидные молнии, которые никого не ранили и не убивали, зато вдохновляли его разношёрстную аудиторию, состоящую из европейских дезертиров, интернационалистов, пацифистов, сторонников нейтралитета и стопроцентных американцев, бескомпромиссных изоляционистов, возглавляющих всю эту лихую вереницу. Дело было в 1915 году. «У Искусства нет Отечества!»

Поединок состоялся в воскресенье вечером непонятно где, на какой-то заброшенной барселонской арене. После представления участников и объявления о начале матча по команде арбитра “Go!” красавец Артюр встал на ринге в оборонительную стойку, поднеся свои кулачищи в перчатках к лицу, опустив голову, подобрав живот, наклонившись вперёд, чтобы понадёжней заслонить сердце плотно прижатыми друг к другу локтями, и приготовился к смертельному удару, втянув затылок в плечи, выгнув спину и даже не пытаясь изобразить хоть какое-то телодвижение, хоть намёк на удар или на худой конец сделать вид, что делает вид. Он лишь продолжал переминаться с ноги на ногу, крутиться на месте, откровенно трясясь, пока негр ходил кругами вокруг гордого мальчишки, точно здоровая чёрная крыса вокруг голландского сыра. Три раза подряд Большому Джеку сделали замечание, потому что он трижды дал пинка в зад поэту-боксёру, чтобы как-то расшевелить племянника Оскара Уайльда, он набивал ему бока, лупил его кулаками, смеясь, подзуживая его, крича на него, и тут, окончательно потеряв терпение, Джек Джонсон сокрушил его смачным шлепком по левому уху – удар, достойный скотобойщика или какого-нибудь бандита – так уж ему это надоело! Краван лежал не шевелясь. Арбитр отсчитал секунды. Прозвучал гонг. Конец матча. И Джека Джонсона объявили победителем в результате нокаута. Всё действо не продлилось и минуты. Тогда негр принялся поносить разгневанных каталанских болельщиков, которые забирались на ринг, требуя компенсации, громя арену и поджигая ограждения. На помощь пришла полиция и попыталась эвакуировать зрителей, но так как скандал перерос в массовую потасовку, то пришлось звать на помощь carabineros[231]. Они увели чемпиона мира в полицейский участок, а устроители тем временем были вынуждены возместить стоимость билетов!

Большой Джек рвал и метал, он провёл ночь в calabozo[232], во всю глотку выкрикивая имя Артюра и клянясь, что спустит с него шкуру, – так что дежурному сержанту оставалось только угрожать ему смирительной рубашкой.

А пока испанские устроители мероприятия искали по всему городу как сквозь землю провалившегося Кравана, красавец Артюр сидел в своей каюте на борту парохода, уже плывущего в сторону Америки, и вытирал кровь с левого уха, покрасневшего не от стыда, а от внушительной оплеухи. И зная его, я уверен, что ему не было ни до чего дела, скорее всего, он думал что-нибудь вроде: «Пусть китайцы беспокоятся о своём достоинстве! А для меня главное, что физиономия цела, рожица моя ненаглядная!..» Наверное он улыбался своему отражению в зеркале, наклоняясь над умывальником и аккуратно прикладывая примочки к уху. Он, должно быть, вспоминал свою жену-бургундку, оставшуюся в Париже, а может, он уже был знаком с той, на которой впоследствии женится в Нью-Йорке. Во всяком случае, Артюр Краван умер двоеженцем.

Описывать жизнь Артюра Кравана в Нью-Йорке значит писать исторический очерк о возникновении дадаизма, и об этом я сейчас говорить не стану; здесь я изложу не более того, что уже успел рассказать на сегодня авантюрист искусства ради искусства Франсис Пикабиа, который виделся с Краваном в Нью-Йорке каждый день и который, воодушевившись его примером, решился на небывалую смелость и экипировал «Джоконду» безмолвного Леонардо Да Винчи усами в духе Вильгельма II[233]. Я поведаю о нём не более того, что рассказал на сегодняшний день выдумщик Марсель Дюшан (а что ещё мог делать в Нью-Йорке этот хитрый парижанин, если не давать уроки любви, подобной игре в шахматы!), который виделся с Краваном в Нью-Йорке каждый день и который, поддавшись его влиянию, решился на небывалую смелость и снабдил выставленные на продажу ночные горшки следующим гарантийным сертификатом: «Я свидетельствую, что сей предмет домашней утвари является подлинным произведением искусства!», – это заявление также сопровождалось его факсимильной подписью, хорошо известной посвящённым: «Рроз Селяви[234]». Я поведаю о нём не более того, что уже рассказал великий муфтий Цюриха, который не был знаком с Краваном, однако в 1917 году, пребывая в полной растерянности, с благодарностью принял от Пикабиа весть о создании новой церкви – Америка тем временем вступила в войну, и Пикабиа хоть и был кубинцем, укрылся в Швейцарии под предлогом лечения от лишая и алкогольной и наркотической зависимости. На деле же он ударился в безудержную пропаганду: с чемоданами, битком набитыми ДАДА, планами военных действий, манифестами, бомбами, недобросовестными опусами Кравана и новой верой, в которую великий муфтий Тристан Тцара поспешил обратить всех своих последователей из Кабаре Вольтер[235] и которую эпигоны плясуна с танцевальной площадки Бюлье и по совместительству косноязычного оратора из Ноктамбюль приняли, как апостолы