Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

которой нет ничего воображаемого, как в Платоновом Тимее. Аристотель мог ошибиться при наблюдениях, но они всегда служили ему точкой исхода. Нельзя серьезно упрекать его за то, что он, на основании видимости, считал Землю за неподвижный центр, вокруг которого небесные сферы совершают свое движение, потому что две тысячи лет позже Кеплеру и Галилею было так трудно установить противоположное мнение.

Трактат О небе составляет почти часть предыдущего. Аристотель, считая земной шар висящим в пространстве, принимал его состоящим, как говорит Баттё, из трех родов эссенций: эссенции небренной и неподвижной, которая, наполняя первую сферу, облекает Вселенную; эссенции нобренной и подвижной, которая простирается от первой сферы до орбиты Луны, и эссенции подвижной и бренной, которая нисходит от этой орбиты до центра Земли. Вначале, говорит Аристотель, находилось вокруг центра четыре рода стихийных тел, заключавшихся под орбитой Луны: земля, вода, воздух и огонь. Они испытывают различные изменения, как вследствие взаимной противоположности их качеств, так и вследствие действия звезд, которых периодические восходы и заходы производят периодические же разности в этих элементах. Над сферой надлунной в небесном пространстве царствуют боги. В этом пространстве находится пятое естество, или квинтэссенция, которая движется по кругу, не будучи ни тяжелой, ни легкой, и не подвержена никаким изменениям там, где не встречает ничего себе противоположного. Эта квинтэссенция, называемая также эфиром, есть пища светил и нектар, который пьют боги, ибо она проста и чиста, как они. Наконец, выше этой эфирной субстанции находится эссенция первичного двигателя, который движет, не двигаясь и не будучи движим.

Чудесные рассказы суть, кажется, книга заметок, которую один из учеников Аристотеля внес в число его книг.

Неделимые линии есть математическое сочинение, всегда помещаемое в собрании сочинений Аристотеля, тогда как многие приписывают его Феофрасту.

Механические задачи, сочинение для нас, конечно, отсталое, служило великим пособием для римского зодчего Витрувия, жившего в первом веке до Р.Х.

Мы теперь дошли до того сочинения Стагирита, которое не боится двадцати двух веков успехов науки и которое, кажется, не скоро будет превзойдено. Мы говорим об Истории животных[65].

Насчет этого сочинения мы считаем за лучшее привести мнения его соперников; похвалы, воздаваемые ими его гению, имеют тем бóльшее значение:

«Аристотель, – говорит Бюффон, – начинает свою Историю животных с установления общих сходств и различий между различными родами животных, вместо того чтобы разделять их по малым частным отличительным свойствам, как поступают новейшие. Он рассказывает исторически все факты и все наблюдения насчет общих отношений и явных отличительных свойств. Он извлекает эти отличительные свойства из формы, цвета, величины и всех внешних качеств целого животного, а также из числа и положения его частей, из величины, движения, формы его членов, из подобных или различных отношений, находящихся в этих самых сравниваемых частях; для лучшего уяснения он постоянно приводит примеры. Он рассматривает также различных животных по их образу жизни, их действиям, нравам, жилищам и т. п. Он говорит о частях, которые общи и существенны для животных, и о таких, которых может недоставать и действительно недостает многим родам животных. Чувство осязания, говорит он, есть единственная вещь, которую следует рассматривать как необходимую (непременную): и, так как это чувство обще всем животным, невозможно дать названия части тела, в которой присутствует способность чувствовать. Важнейшие части суть те, которыми животное принимает пищу, и те, которыми извергает излишек. Он затем рассматривает разности в происхождении животных тех из их членов и различных частей, которые служат для их естественных отправлений. Эти общие и предварительные замечания составляют картину, все части которой равно занимательны; и великий философ говорит, что он представил их в этом виде, для того чтоб дать предвкусить, что за тем следует, и породить внимание, которого требует частная история всякого животного или, вернее, всякой вещи. Он начинает с человека и описывает его прежде более потому, что он есть животное, наилучше известное, чем потому, что он самое совершенное животное; чтобы сделать свое описание не столь сухим и более заманчивым, он старается вывести нравственные сведения, рассматривая физические отношения человеческого тела, и объясняет характеры людей из черт их лица. Быть знатоком в физиогномии было бы весьма полезно для достигшего такого знания; но можно ли извлечь его из естественной истории? Он описывает человека во всех частях внешних и внутренних, и это описание есть единственное цельное: вместо того чтобы описывать каждое животное в частности, он изучает его по отношению, в каком находятся части его тела к частям тела человеческого. Например, описывая голову человека, он сравнивает с нею головы всех родов животных; то же – и при всех других частях. При описании человеческих легких он исторически рассказывает все известное о легких животных и излагает историю тех, у которых нет легких. По случаю детородных органов он говорит о различных способах, как животные совокупляются, зарождают, носят во чреве и рождают. Говоря о крови, он говорит о животных, которые лишены ее; следуя таким образом этому сравнительному плану, в котором, как мы видели, человек составляет образец, и говоря только о различиях между животными и человеком, он перебирает одно за другим все частные описания; он скопляет факты и не употребляет ни одного лишнего слова; таким образом, он совместил в небольшом томе бесчисленное множество различных фактов; и я не думаю, чтобы можно было короче изложить все, что приходилось сказать ему об этом предмете, столь мало, по-видимому, подлежащем точному изложению, что требовался гений, подобный его гению, чтобы при этом сохранить порядок и ясность. Это сочинение Аристотеля представляется мне некоторого рода перечнем содержания, извлеченным с великим тщанием из многих тысяч волюмов, наполненных всевозможными описаниями и наблюдениями; это самое ученое «краткое изложение», какое когда-либо существовало, если наука действительно есть история фактов; если даже предположить, что Аристотель извлекал содержание своей книги из всех существовавших в его время книг, то и тогда план сочинения, его распределение, выбор примеров, точность сравнений, известного рода строй мыслей, который я охотно назвал бы философским, ни одного мгновения не дозволили бы сомневаться, что он был гораздо богаче тех, у кого заимствовал».

Бюффон в этом изложении столь же сжато и хорошо излагает сочинение Аристотеля, как сам Аристотель – историю животных.

Теперь приведем слова Кювье, который, хотя ниже Бюффона по отношению к стилю, тем не менее заслуживает быть выслушанным, как сведущий в деле судья:

«Аристотель, – говорит Кювье, – сделал в различных отраслях собственно естественной истории значительно точнейшие синтезы, чем в физике. Таким образом, в его сочинениях об этой науке заключается всего более истин, которым мы