Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье

уполномочен вполне не доверять ни нравам, ни характерам, поэтизируемым ею. Народное восхищение было бы неисповедимо глупо, если б, вместо того чтобы в большей или меньшей степени преувеличивать таланты своих героев, оно приписывало им качества, которыми они вовсе не обладали. Долгое время думали, что Гиппократ нарисовал свой портрет в книге О благопристойности, где он исчисляет следующие требуемые им от истинного врача качества: «Он узнается по простому, пристойному и скромному обращению. Он должен держаться важно, быть скромен с женщинами, приветлив и ласков со всеми. Терпение, трезвость, честность, благоразумие, знание своего искусства суть его необходимые достоинства». Теперь доказано, что не Гиппократ автор этого сочинения; но из этого еще не следует заключать, что он не был таким врачом, что у него не было ни простоты, ни пристойности, ни скромности относительно женщин, и т. д.

Если приняться рассуждать подобным образом, то легко дойти до низведения в число дюжинных людей того, кого Аристотель называл великим Гиппократом.

А именно до такого заключения дошел автор одной книги, которую можно бы иначе похвалить без всякой оговорки, ибо это одна из первых на французском языке книг, где сделана попытка представить в истинном свете жизнь и сочинения Гиппократа[73]. Но автор этой книги, заклятый органик (organicien) и ревностный ученик Бруссе, превратил в полемический вопрос исследование, которому долженствовало остаться чисто историческим. Школа монпельеских виталистов становится под знамя Гиппократа, а потому некоторые парижские органики полагают, что, нападая на коосского врача, они нападают на сказанную школу. На бюсте Гиппократа в медицинском факультете в Монпелье стоит такая надпись: Olim Соüs, nunc Monspeliensis Hippocrates. (Некогда коосский, ныне монпельеский, Гиппократ). Эта надпись подняла целую бурю! Без сомнения, Удар, пиша свою книгу, думал об этом девизе. Такое предубеждение, более – такая медицинская страсть, не может назваться расположением духа, способствующим здравой оценке такого великого человека, каков Гиппократ.

Но заметим, что при исторических исследованиях, и в особенности о древней истории, отвергать сущность чего-либо на основании преувеличенной формы, в которую она облечена, значит поступать опрометчиво. Пословица: Оп пе prête qu'aux riches (только богатым дают взаймы) в настоящем случае должна быть приложена в пользу Гиппократа. Древность, все идеализировавшая, поступила относительно коосского врача так же, как относительно всех своих великих людей, действительные и главнейшие качества которых она любила рельефно выставлять в небольших остроумно придуманных сценах. Даже самые историки не пренебрегали собиранием этих анекдотических украшений, которые запечатлевают в памяти великие характеры и великие доблести.

К числу этих басен, которых

…le recit est menteur,

Mais le sens veritable[74],

как говорит Лафонтен, должно причислить и множество прекрасных речей, которые так оживленно драматизируют древние истории! Известно, что эти речи по большей части сочинены самим историком, приводящим их. Но если внимательно всмотреться в характеры лиц, которым эти речи придаются, предмет, о котором говорится, и положение, в котором историк заставляет произносить их, то придешь к заключению, что все точно, все вполне верно… кроме факта, что речь была произнесена.

В сочинениях Лафонтена есть удивительная с литературной точки зрения пьеса; мы говорим о Рауsап du Danube (Придунайский крестьянин), этом красноречивом и исполненном негодования обвинении, произносимом в полном присутствии римского сената вымышленным лицом, – обвинении против жестокостей и неистовств императорских войск. Эта речь, придуманная Лафонтеном, могла бы быть точно так же сочинена каким-нибудь историком времен Траяна. Из того, что она не подлинная, можно ли бы было заключать, что не было ни римлян-притеснителей, ни притесненных даков на берегах Дуная?

Мы не станем продолжать этих рассуждений, ибо это значило бы войти в область исторической критики, а предмет нашего сочинения заключается не в том. Заметим только, что в легендах и анекдотах, которые предание связывает с именами великих людей, в основании всегда есть правда, по меньшей мере моральная.

В заключение анекдотов, касающихся Гиппократа, приведем еще легенду, наносящую великий удар чести этого великого человека[75].

Рассказывают, что, уезжая с острова Коос, Гиппократ поджег храм Эскулапа и таким образом уничтожил склад научных знаний, собранный его собственными предками, кроме, разумеется, части рукописей, которые присвоил себе, чтобы таким образом захватить монополию врачебного искусства.

Некто Андреас, писавший в Египте триста лет после смерти Гиппократа, первый выдумал эту басню, которую после несколько переделали, без сомнения, для того чтоб выставить преступление более отвратительным. По этому Андреасу, Гиппократ сжег храм не коосский, а книдский. Быть может, этот рассказ изображает в преувеличенном виде борьбу между этими двумя знаменитыми школами.

По счастью, ни великий Асклепиад, ни его близкие не простирали до такой степени духа соперничества. Гиппократ не поджигал книдского Асклепиона, а что касается до коосского, то всякое обвинение и даже всякое подозрение уничтожается здравым смыслом самых систематических его хулителей. Если этот факт и имел какое-либо историческое основание, то его надо видеть в рассказе Плиния, упоминающего, что были уничтожены коосские обетные таблицы; но он и не думает обвинять в этом Гиппократа.

Нельзя никаким образом принять, чтобы Гиппократ бежал с родины как преступник. Если бы это действительно случилось, то как бы он под старость мог возвратиться в родной город и жить там свободно и спокойно? Вышеприведенные слова Платона суть прямое, положительное и неопровержимое свидетельство, показывающее, что по возвращении на Коос божественный старец, многоопытный и славный, пользовался всеобщим уважением Греции и был посещаем многочисленными учениками, которым преподавал свое искусство в том же храме, где получил его от отцов.

В этих словах Платона, как мы уже говорили, заключается много сведений. Из них узнаем, что у коосских Асклепиадов было в обычае получать плату за уроки. Этот обычай был запрещен в кротонской пифагорейской школе, где врачебное искусство преподавалось вместе с другими науками, как изобильно доказывают случаи излечения и драгоценные анатомические открытия, приписываемые как самому Пифагору, так и многим из его знаменитых учеников, Демокеду, Алкмеону, Павсанию и особенно Эмпедоклу.

Далее, когда Платон говорит, что Гиппократ мог бы учиться врачебному искусству у своего тезки, Гиппократа Коосского, то он не видит в этом ничего странного или противного обычаям.

Странно было бы предполагать, что Гиппократ один создал медицину и что до него это искусство не существовало. Даремберг в 1865 г. в курсе, читанном в Соllège de France, особенно старался доказать, что занятие врачебным искусством и сочинения по этой части существовали в Греции задолго до Гиппократа.

Мы уже не раз упоминали о Демокрите Абдерском, которого Цицерон считал первейшим ученым древности как по обширности его сведений, так и по возвышенности духа и