Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

Площадка перед входом запружена людьми; много милиции и еще каких-то мужиков в форме. Два месяца назад Саше тут выдирали зуб, и было очень больно. С тех пор он недолюбливает это здание.

«У меня там муж, Василий Игнатенко, пожарный! Пустите меня к нему!» – заходится в плаче молодая девушка, и пацану становится как-то тревожно на душе. Он никогда не видел, чтобы взрослые так убивались, разве что если сильно выпьют. «Ты что, дура, на них дозиметр зашкаливает, всех соседей пришлось отселить!» – эти слова и вовсе непонятны.

«Пожалуйста, не подходите к санчасти через газон, там 600 мкР/ч, – предупреждает гид ретивых экскурсантов, – придерживайтесь асфальта, там в два раза меньше». У входа кем-то из постановочных фотографов заботливо вынесено гинекологическое кресло. Так нужно для придания трагичности снимкам, продаваемым в различные журналы и фотобанки.

В здании царит жуткая разруха. Мне нестерпимо хочется посмотреть помещения третьего этажа, куда привезли первых пораженных радиацией, но мы ограничиваемся вестибюлем. С каждым годом перемещения по зданию становятся все опаснее, и я отлично понимаю организаторов, опасающихся своих подчас безбашеннных клиентов. Если некоторые умудряются валяться на зараженном мхе и кушать упавшие яблочки, то как уследить за всеми в аварийном здании?

Здесь впервые я натыкаюсь на посторонние надписи: какой-то идиот самовыразился на больничной доске. Мне понятны мотивы мародеров, срезающих батареи и провода, но что движет мародерами духа? Картинно раскладывать брошенные куклы ради эффектного снимка или писать на стене название своего интернет-сайта в Припяти равно погрому могил на кладбище.

Пересекаем проспект Дружбы Народов и вновь ныряем во дворы на свидание со школой № 1 и комбинатом бытового обслуживания (КБО).

В просторном холле школы рай для фотографов. На полу разбросаны противогазы, учебники, классные журналы с отметками. Воспаленная фантазия должна сразу нарисовать бегущих детей, надевающих резиновые «намордники» и бросающих в отчаянье их на пол. На самом деле противогазы вытащили и разложили много позже все те же «сценаристы Апокалипсиса». Зато стенды и плакаты, известные с детства каждому советскому школьнику, самые настоящие. Я заглядываю в журнал, радуюсь пятеркам по «физре» Сементьевского Вити и огорчаюсь тройкам Галкиной Юли. Наверное, Юля была хрупкой девочкой, а Витек – крепким вихрастым пареньком-шалопаем, но хочется верить, что жизнь сложилась у обоих. Без них эта школа осиротела, и угол ее совсем обвалился. Футбольная площадка давно стала полем с травою по колено, но ворота остались. Ворота в прошлое?

Вдоль набережной теперь забор с колючей проволокой. У девятиэтажки неподалеку на последнем этаже отходит панель и в недалеком будущем рухнет на землю.

Пристань – самое загрязненное место в городе, дозиметры бодро отщелкивают до 1500 мкР/ч и останавливаться на этом не собираются. Где-то рядом, на ступеньках, есть точечный источник излучения до 4 Р/ч, действительно опасный для здоровья. Вот здесь люди из «ядерного будущего» как раз к месту. Причал полузатоплен, как и дебаркадер неподалеку.

Когда-то Припять была довольно оживленным транспортным узлом, и по реке ходили рейсовые паромы. После аварии сюда садились вертолеты, загружались песком с барж и улетали к дымящему реактору. Ветер завывает ныне в разбитых глазницах кафе, заглушая стрекот дозиметрических приборов. Река по-прежнему есть, но нет нас на ней. И автомат с газировкой стоит на своем месте, как в далеком советском детстве, но мы не сполоснем граненый стакан и не нальем, как бывало, полстакана (сироп подается в начале, поэтому так вкуснее – поколению готового «Пепси» этого уже не понять).

Как-то неуютно осознавать, что под тобой прилично фонит, поэтому сталкеры дружно покидают пристань и направляются по улице Курчатова, мимо кинотеатра «Прометей» к площади, где дежурит автобус. Мох пробивается между дорожными плитами и показывает 500–700 мкР/ч. Стены гостиницы «Полесье» разрисованы какими-то французскими художниками. Все очень неоднозначно – стоило ли трогать прошлое даже таким эмоциональным граффити? Но «космонавтам» они, безусловно, нравятся, чего нельзя сказать о бывших жителях Припяти. После этой акции художникам навсегда закрыли вход в Зону.

Здание гостиницы сохранилось неплохо, поэтому там можно гулять. В одной из комнат на втором этаже сквозь пол растет знаменитое деревце. На протяжении многих лет каждый год сюда приезжает один фотограф и делает снимок с одного и того же ракурса. Он фотографирует процесс Жизни в городе Смерти.

Дворец культуры считался гордостью Припяти. Спортзал, бассейн, дискотека, множество помещений под всевозможные кружки и секции – да чего там только не было!

Киевские художники раскрасили панно у входа, повествующее о сплоченном труде передовиков села и творческой интеллигенции. Мы входим под бетонный козырек здания с настоящими сталактитами из-под потолка. Картина, увы, общеприпятская: погром и запустение. В большущем спортзале растет дерево и висит канат – самый нелюбимый снаряд моего детства. Почему-то все одноклассники забирались к потолку быстрее, заставляя потеть и выбиваться из сил. Запустить бы колесо времени вспять, в 86-й, когда деревья были большими и не росли в спортзалах. Я бы по-прежнему пыхтел и все же обогнал бы на канате своего закадычного друга Булата, а на далекой и незнакомой ЧАЭС кто-нибудь не поставил бы подпись под проведением сомнительного эксперимента. История могла сменить свой вектор, и не писал бы через два десятка лет автор эти письма, поскольку небольших городов у нас много и рассказать о каждом жизни не хватит.

Все экскурсии по ДК «Энергетик» обязательно заканчиваются в подсобке, заставленной портретами партийных вождей. Вот над кем не властно время. Разрушается бетон, но холсты по-прежнему прочны, а краски не тускнеют. На различных фотографиях они расположены по-разному, их кто-то постоянно передвигает. Признак свободы? В том же 86-м я, будучи перестроечным школяром, перевернул портреты с членами Политбюро вниз головами над классной доской, за что получил от классручки обвинение в антисоветчине. Что было, между прочим, чистой правдой.

Над детским парком, разбитым неподалеку от ДК, нависло колесо обозрения. Его фотографируют едва ли не чаще самого саркофага. Колесо – значит детство, а колесо припятское – символ детства разрушенного. Саше Сироте не довелось на нем прокатиться. На следующий день он покинул свой город – как оказалось, навсегда. Он лишился родного места, как лишаются дети одного из своих родителей. Сирота – случайность? Здесь, в Припяти, я не верю больше в случайности.

Нынешний Александр, вооруженный дозиметром, показывает на неприметное пятно на асфальте. Одна тысяча микрорентген, вторая, пятая… теперь их десять. Десять тысяч невидимых микрорентген в час, которые