Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

нельзя просто так приказать через посредника, потому что охотник сам выбирает добычу. К такому приходят лично, и приходит тот, кто выше или тот, кому этот охотник должен.

Я поставил бокал и осознал, что об этом я не подумал ни разу.

— Значит, круг очень маленький, — сказал я.

— Значит, круг маленький. — Мира начала загибать пальцы. — Кто в графстве может отдать приказ барону и при этом сидеть достаточно тихо, чтобы про него говорили «паук»? Граф? Ему незачем, у него есть Бюро и суд. Ректор? Он сам снял того наёмника, это исключено. Пентакли, но зачем им ты?

— Слишком далеко. И они не работают через баронов и наемников одновременно. Думаю против меня тогда послали бы нового наемника.

— Тогда остаётся то, что мне не нравится. — Она посмотрела на меня. — Алекс, а кто в этом графстве старый, терпеливый, с людьми и с долгами от дворян? А самое главное ты ему уже переходил дорогу.

Я молчал секунды три.

Потом произнёс вслух то, что произнести не хотелось.

— Вернер Штайнер.

Мира не кивнула и не сказала «правильно». Она посидела молча, глядя в стол, и я видел, как она перебирает то же самое, что и я, только быстрее.

— Не бросайся так на эту версию, ее надо проверить прежде чем решать, — сказала она наконец. — Это версия, а не факт. Но она объясняет всё, а остальные объясняют лишь частично. Возраст сходится. Терпение сходится: он четыре месяца сидит в столичной усадьбе и не высовывается, хотя у него отжали половину Блэкфена. Люди у него есть. И должники среди мелкого дворянства у него точно есть, у таких, как он, они всегда есть.

— И есть мотив, — сказала Мира. — Вопрос как он узнал?

— Меня кто-то ему сдал…

Глава 14

Я проснулся в начале шестого и понял, что рядом никого нет.

Тело сообщило об этом раньше сознания: тепла справа не было, одеяло с той стороны откинуто, матрас держит форму. Обычная сводка, которую мой организм выдаёт автоматически, ещё до того, как открылись глаза.

А вот дальше сводка кончилась, и меня это изрядно удивило.

Я лежал и слушал себя, и в себе не находил ничего. Ни толчка под рёбра, ни собранных плеч, ни того холодного укола, с которого начинается любое пробуждение в чужом доме, где кто-то не спит.

Сколько я себя помню, моё пробуждение происходило иначе.

В казармах, в лазаретных пристройках, в гостевых павильонах сект и в собственных покоях, где охрана стояла за дверью и всё равно ничего не значила, я открывал глаза одинаково: с готовностью в любой момент начать действовать. Тело сначала выясняло, кто в комнате и что у него в руках, и только потом разрешало себе понять, что уже утро.

Сейчас же Мира сидела в трёх шагах от меня, спиной, за столом у окна, и я на неё даже не среагировал.

Занятное наблюдение. Крайне занятное.

Я приподнялся на локте и осмотрелся.

Она сидела на стуле, поджав под себя одну ногу, совершенно обнажённая, если не считать пледа, сползшего с плеч до поясницы. Медные волосы забраны наспех карандашом. Экран ноутбука подсвечивал ей лицо снизу, и в этом свете были видны и рабочая складка между бровями, и то, что линзы она так и не надела.

На столе стояли две пустые чашки с тёмными подтёками. Значит, встала часа два назад, и я при этом не проснулся. Очень занятное наблюдение.

Я лежал, смотрел ей в спину и разбирался с собственным телом, как разбираются с прибором, показавшим странное значение.

Ошибки не было. Оно действительно не считало её угрозой. Не «оценило и признало безопасной» — это делается за долю секунды и оставляет след как в сознании, так и в подсознании. Оно просто не проводило проверку. Вообще. Как не проводит её на собственную руку.

И это мой организм, который знает, что за мной охотятся и сколько мертвецов на моём счету. И вот я лежу в съёмной квартире за рекой, а моё тело считает чужую женщину частью меня.

Я усмехнулся про себя.

Ну, здравствуй, старость. Или как это ещё назвать?

Клянусь Небом, она даже не шелохнулась, когда я поднялся и отправился на кухню варить ей новую порцию её горькой гадости. Её мозг аналитика, похоже, так же воспринимал меня как часть себя и попросту не реагировал, словно я не был раздражителем, и это тоже было очень интересно.

Кофе я варил по её любимому рецепту. Сам я эту дрянь не пью. В моём мире её не было вовсе, и первые полгода здесь я искренне не понимал, зачем взрослые люди с утра добровольно глотают горькую чёрную воду, от которой у них потом трясутся руки. Целитель во мне до сих пор считает это лёгкой формой самоотравления, и целитель, между прочим, прав, но какая разница, если моя женщина любит эту гадость и ей от неё лучше? Часть моих отваров тоже ядовита, но они мне полезны, так что я тихонько налил воды и улыбнулся, открывая банку с кофе. Почти уверен, что на её дне всё так же лежит флешка с посмертной запиской, как в тот раз. Небо, в прошлой жизни я не воспринимал неодарённых как равных, а тут всё стало по-другому. Так что эта красивая женщина заслужила свою законную порцию кофе.

Помол самый мелкий, почти в пыль. Холодная вода, щепоть соли на дно. Малый огонь, и от турки не отходить. Снять при первой пене, дать осесть, вернуть на восемь секунд, снять снова — и так три раза, потому что она считает, что лишь три подъёма дают правильную плотность.

Я до сих пор не понимаю, чем её кофе отличается от любого другого, на мой взгляд, такая же гадость, но для её вкуса он отличается, а остальное мне не так важно. Я поставил чашку рядом с ноутбуком, и лишь тогда она на меня отреагировала.

— Спасибо, — сказала Мира машинально, не отрываясь от экрана, взяла, отпила и только потом моргнула. — О.

— Доброе утро.

— Ты давно встал?

— Минут двадцать уже как.

— И сварил мне кофе? Чудо, а не мужчина.

— Я ещё и в постели хорош.

Она улыбнулась, сделала глоток обжигающей чёрной жижи и ответила:

— Истинная правда, а ещё красив, как молодой бог.

Она наконец полностью повернулась ко