Вечная философия - Олдос Хаксли

во времени (а это губительное превознесение характерно для исторического христианства). Знать Истину как Факт и познавать ее в единстве, «в духе и в истине как непосредственном восприятии» – вот подлинное освобождение, «наша вечная жизнь». Знать облеченные в словесную форму истины, которые символически соответствуют Истине-как-Факту постольку, поскольку она может быть познана в истине как непосредственном восприятии или в истине как историческом откровении, – это не освобождение, а просто-напросто изучение обособленного направления философии. Даже самый заурядный опыт постижения вещи или события, существующих во времени, не может быть полностью или точно передан словами. Невозможно описать ощущения, возникающие в нас, когда мы смотрим на небо или страдаем от невралгии; в лучшем случае мы скажем, что небо «голубое» или что нам «больно», уповая на то, что люди, нас слушающие, испытывали аналогичные ощущения и по-своему понимают, о чем идет речь. Однако Бог – не вещь и не событие, существующее во времени; закованные в кандалы времени слова, бессильные даже в передаче истины о бренном, еще более непригодны для выражения изначальной природы и опыта, объединяющего нас с тем, что принадлежит иному, несопоставимому с нашим порядку. Полагать, будто люди могут спастись посредством изучения и принятия формул, – все равно что думать, будто человек может попасть в Тимбукту, тщательно изучая карты Африки. Карты суть символы, но даже лучшие из них неточны и несовершенны. Правда, для того, кто действительно хочет достичь цели своего путешествия, карта незаменима, поскольку она указывает направление, в котором следует двигаться, и дорогу, по которой следует идти.

Поздняя буддистская философия считает слова одним из основных определяющих факторов творческой эволюции человеческих существ. Эта философия признает пять категорий бытия – Имя, Видимость, Различение, Истинное Знание, Таковость. Первые три связаны со злом, два последних – с добром. Видимости различаются чувствами, уточняются по именам и овеществляются, так что слова принимаются за вещи, а символы используются как мера реальности. По этому учению, слова суть главный источник чувства отделенности и кощунственной мысли о самодостаточности индивидуума: все это чревато проявлениям алчности, зависти, жажды власти, гнева и жестокости. А эти пагубные страсти, в свою очередь, порождают необходимость в бесконечно продлеваемом и постоянно обособленном существовании в тех же самых, самовоспроизводящихся условиях безрассудных желаний. Спастись возможно только посредством творческого акта воли, который опирается на милость Будды и который ведет через бескорыстие к истинному Знанию, состоящему, помимо всего прочего, в верной оценке Имен, Видимостей и Различений. В Истинном Знании и с его помощью человек расстается с безумной иллюзией таких понятий, как «Я» и «мое», подавляет соблазн отречься от мира в состоянии преждевременного и однобокого восторга (или, наоборот, утвердиться в мире, живя жизнью обычного чувственного существа) и наконец обретает преобразующее осознание единства сансары и нирваны, понимание, объединяющее его с чистой Таковостью – исходной Основой, которую возможно лишь наметить словесными символами, но невозможно описать.

В связи с махаянистским учением о важной и даже творческой роли слов в эволюции «невозрожденных» натур можно привести доводы Юма против реальности причинности. Эти доводы начинаются с утверждения, что все события происходят обособленно друг от друга, и с безупречной логикой приводят к выводу о полной бессмысленности организованного мышления или целенаправленного действия. Как указал профессор Стаут[325], ошибка Юма заключалась в исходном посыле. Если задаться вопросом о том, что побудило Юма сделать странное, почти нереалистичное предположение об обособленности событий, мы увидим, что единственной причиной, по которой он отвернулся от непосредственного опыта, был тот факт, что вещи и события в нашем мышлении символически представляются существительными, глаголами и прилагательными, а слова действительно обособлены друг от друга, тогда как символизируемые ими вещи и события таковыми, конечно же, не являются. Считая слова мерой сущего вместо того, чтобы считать сущее мерой слов, Юм фактически вместил континуум реального опыта в языковую схему, что привело к поистине парадоксальным результатам, с которыми мы все очень близко знакомы. Большинство людей не являются философами, не интересуются последовательностью мышления и действия. При определенных условиях они считают само собой разумеющимся, что события не происходят обособленно друг от друга, что все происходит параллельно или последовательно в организованном и организующем поле космического целого. Но в других случаях, когда противоположная точка зрения больше соответствует их страстям или интересам, они подсознательно принимают точку зрения Юма и воспринимают события так, словно те обособлены друг от друга и от всего остального мира, подобно словам, которые их символизируют. Как правило, это происходит тогда, когда задействуются понятия «Я» и «мое». Овеществляя обособленные имена, мы и вещи воспринимаем как обособленные объекты – не подчиненные закону, не входящие в систему взаимоотношений, которая на самом деле удерживает их в физической, социальной и духовной окружающей среде. Мы считаем абсурдной идею о том, что в природе не существует причинности, что нет никакой органической связи между вещами и событиями в жизнях других людей; в то же время признается аксиомой утверждение, будто наше собственное священное «Я» обособлено от вселенной, стоит над нравственной дхармой и даже во многих отношениях выше естественного закона причинности. В буддизме и в католицизме монахов и монахинь побуждают избегать личных местоимений и говорить о себе иносказательно, явным образом указывая на свою подлинную связь с космической реальностью и собратьями по вере. Это мудрая предосторожность. Наши реакции на знакомые слова суть условные рефлексы. Сменив стимул, мы можем кое-что сделать для изменения рефлекса. Никаких колокольчиков Павлова, никакого слюноотделения; никакого разглагольствования о словах вроде «Я» или «мое», никакого сугубо автоматического и бездумного самомнения! Когда монах говорит о себе, но употребляет слова «сей грешник» или «сей бесполезный служка», он перестает воспринимать как должное обособленность своего «Я», зато осознает подлинную, органическую связь с Богом и своими ближними.

На практике слова используются не для того, чтобы судить о фактах, а для других целей. Очень часто они применяются риторически, чтобы разжигать страсти и направлять волю в желаемое русло деятельности. Порой слова используются поэтически: помимо описания реальных или воображаемых вещей и событий, помимо того, что они взывают к воле и страстям, слова также заставляют читателя осознать их красоту. В искусстве или природе красота – это отношения между объектами, которые не являются изначально красивыми сами по себе. Например, нет ничего красивого в таких словах, как «память» или «слог». Но во фразах наподобие «покуда память хранит хоть один слог» связь между звучанием составляющих эту фразу слов, между нашими представлениями о вещах, которые они символизируют, и между ассоциациями, которые вызывают каждое слово по отдельности и фраза целиком в результате непосредственного восприятия, предстает воплощением красоты.

Нет нужды много говорить