Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

в нервном экстазе Игорь Северянин и Константин Олимпов. Выполнение теории привело в восторг наши души, почувствовали облегчение, пожелали немедленно ее сдать в типографию для печати, но не было дома клише “Ego”. Пришлось ехать на Петроградскую сторону к Георгию Иванову, которого дома не застали, – зашли на Б. Белоцерковскую к Граалю Арельскому, прочли ему свою новую открытую сегодня теорию. Видимо, ему она понравилась, но чувствовалось в нем к нам скептическое недоверие; не мог он сразу, видимо, проникнуться всей глубиной афоризмов наших. Вернувшись от Грааля домой, решили Георгию Иванову немедленно писать письмо, чтобы он на другой день непременно вернул нам клише. После принялись снова за тщательный пересмотр скрижалей Вселенского футуризма: перебирали все вопросы мира, на которые наша теория блестяще отвечала. Переписали, а на другое утро нового дня повторили то же, – теория выдержала экзамен. <…> Дома, на Средней Подьяческой, вернувшись, встретили ожидавшего нас Георгия Иванова, приглашенного письмом. Прочли ему теорию: он ничего не понял, со многим не соглашался в душе и стал смотреть на нас, видимо, как на сумасшедших. Игорь же сказал: “Не думайте, Георгий Владимирович, что мы с ума сошли”. <…> Чем ближе подходили к типографии “Улей”, тем более у Георгия Иванова прояснялась наша теория, и ему сильно хотелось, видимо, попасть в наш ректориат. Мы, интуитивно сговариваясь, желали увеличить число участников в ректориате; для большего веса решили внести Георгия Иванова и Грааля Арельского».

Петроградский щеголь, любитель раутов и «ректориатов», подписывающийся под любыми, самыми дикими поэтическими манифестами, очень быстро сникает. Ирина Одоевцева с неожиданным раздражением вспоминала, что еще в петроградский период, когда молодая семья жила в квартире тетки Адамовича, Иванов поражал ее своей способностью долго спать:

«Я проводила с Адамовичем не меньше времени, чем с Георгием Ивановым. Мы с Адамовичем вставали рано, тогда как Георгий Иванов по скверной привычке спал до двенадцати».

В эмиграции «сонливость» Иванова выросла кратно. Можно назвать это психологической реакцией на распад мира, бегством от ужаса. Она нашла свое отражение и в стихах:

Так и надо. Голову на грудь

Под блаженный шорох моря или сада.

Так и надо – навсегда уснуть,

Больше ничего не надо.

Еще:

И что же делать? В Петербург вернуться?

Влюбиться? Или Опера взорвать?

Иль просто – лечь в холодную кровать,

Закрыть глаза и больше не проснуться…

И вот:

Это только синий ладан,

Это только сон во сне,

Звезды над пустынным садом,

Розы на твоем окне.

Или это великое стихотворение:

Закроешь глаза на мгновенье

И вместе с прохладой вдохнешь

Какое-то дальнее пенье,

Какую-то смутную дрожь.

И нет ни России, ни мира,

И нет ни любви, ни обид —

По синему царству эфира

Свободное сердце летит.

Показательно, что в переписке с Адамовичем Гиппиус порой называла поэта «Тенью». Много лет спустя, когда навалившиеся разом бедность и болезни заставили Иванова искать хотя бы какой-то литературный заработок, он в письмах нескольким лицам рассказывал о замысле автобиографической книги, придумав для нее неслучайное название – «Жизнь, которая мне снилась»…

Как-то очень быстро Иванов осознал, что ждать больше нечего. Стихи, как оказалось, не пошли, и он попытался заставить себя написать «настоящую прозу». Иванов усаживается за большой роман с недурным для потенциальной продажи названием «Третий Рим». Читатели могли узнать о романе из «Петербургских зим». На последней странице книги приводился список изданий автора, включающий поэзию и переводы: «Отплытие на о. Цитеру», «Вереск», «Сады», «Орлеанская девственница»… В конце перечня значился раздел «Проза». Там был всего один, но солидно поданный пункт: «“Третий Рим”. Роман в трех частях». По поводу того, как скоро читатель сможет увидеть книгу, сказано просто и со сдержанным оптимизмом: «Готовится». Можно предположить, что, помещая объявление, поэт хотел по-рубиконовски отрезать себе пути к отступлению: хочешь или нет, но роман нужно написать. Какое-то время Иванов прилежно трудился над текстом. Отрывки печатаются в «Последних новостях» и «Современных записках». Еще одна часть романа позже появится в «Числах». Общий объем опубликованного – четыре с половиной авторских листа. Крепко не любивший Иванова Глеб Струве справедливо назвал «Третий Рим» миксом из Алданова и Брешко-Брешковского. К этим двум персонажам следует прибавить и Кузмина, прозу которого Иванов хорошо знал. «Третий Рим» начинается с картины поздней осени 1916 года – последнего года Российской империи. В романе трудно найти общую сюжетную линию. Все вращается и кружится: карточные шулеры, дамы полусвета, особняки миллионеров, петербургские последователи Оскара Уайльда, узнаваемые, хотя и не названные по имени Кузмин и Клюев, неожиданно возникшая из ниоткуда шпионская линия. Складывается ощущение, Иванов писал, надеясь, что сюжет сложится сам по себе: пестрота действующих лиц и висящее в воздухе ожидание катастрофы сгустятся, и возникнет настоящий роман. Один из его источников «вдохновения» раскрыт в дневнике Буниных. Запись Веры Буниной от 8 января 1929 года:

«День обещал быть тоскливым, нудным. И вдруг Георгий Иванов. Приходу его были рады, ведь давно не видали знакомых.

Они завтра уезжают. Жили у Винтерфельда. Будто у Одоевцевой плеврит. […] Поболтать было приятно. Он пишет роман, она пишет роман. Он завидует нашей жизни, но она не может жить нигде, кроме Парижа».

Из написанного ясно, что Иванов «потянулся» за успешной женой, которая к тому времени уже опубликовала свой первый и весьма успешный роман «Ангел смерти». В семейном дуэте поэт явно проигрывал своей напористой удачливой «половине». Может быть, «Третий Рим» – попытка «разогнаться» за счет уязвленной мужской гордости. Но ничего не получилось. Иванов это хорошо понял. Из письма Владимиру Маркову от 9 августа 1956 года:

«Третий Рим я напечатал все, что написано, 100 стр. в. “Совр. Записках” и обгрызки какие были в “Числах”. У меня нет и никогда не было решительно ничего не напечатанного. Бросил писать, потому что надоело – конца края не было видно, писать трудно, получается вроде как чепуха.

Напишу “князь Вельский закурил папиросу…”, а что дальше решительно не знаю. Ну и бросил. Был скандал в “Совр. Записках”, потом Вишняк успокоился – ведь речь не шла об Учредительном Собрании».

Осознав неживую природу своего начинания, Иванов не без облегчения прервал эксперимент. У Георгия Владимировича родилось понимание, что выжить за счет литературной поденщины, ритмично поставляя на издательский рынок востребованный публикой продукт, он не сможет.

Адамович, напротив, прекрасно понимал: ждать чего-то означало