Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

500 <р.>

21/8 (суббота)

Что же было. Пошли за гонораром. Очень мало дали. С утра кончал статейку и «Аленушку»11. За нею не пришли. В редакции никого нет. Обедали. Встрет<или> Анненкова. Юр. бегал к Мелину. Тяпа купила опять мои альманахи. Как неловко это вышло. Пошли домой еще пить чай. К Тяпе пришли рано, но принимали нас в гостиной. Ничего было.

435 р.

22/9 (воскресенье)

Как плохо нам живется. Пришли какие-то последние дни. Что делается вокруг, не знаешь, что и делать, бить ли всех в морду, предаться ли в руки хамов и палачей, делать ли вид глухого и жить, как можешь, но этого нельзя, нельзя при подлых, зверских, ничем не оправданных расстрелах, что не позволяет детски забыться, сводит с ума. Свои дела из рук вон плохи, и улучшения их не предвидятся. Физическое отвращенье непреодолимо. Сам ходил в лавку. В обрез на всё хватило, и всё мамаше. Изнывали, не знал, что делать вообще и в частности. Жарища, денег нет, еды нет, настроение ужасное. Конечно, это малодушие: не умираем же мы, не можем умереть с голоду. Был у кумы. Глухо пока что. У Оленьки тихонько играет Арий. Сидели. Юр. все не шел. Нужно было уже трогаться в театр, когда он пришел. Пошли. Пьеса пустая, хотя играли хорошо12. Весь театр полон матросами. Тяпа была, Блок, Горький. Солнце еще светило, когда я вернулся. Соскучился о Юр. Завтра страшит меня.

23/10 (понедельник)

Не ели долго; жарко. Пошел к Ал<ексею> Ив<ановичу>; он, оказывается, сам себя посадил. Дурак какой-то. Сидела его жена и расстраивалась, как курица. Юр. выбегал несколько раз. Пили чай. Приехала еще Маня. Ел только после 6-ти. В редакции разные неудовольствия со всех сторон. Не есть мне было нисколько не трудно, а вот без чая и папирос я бы не обошелся. Соль пропала. Новостей никаких. Большевики и не думают убираться. Вечером зашли О<льга> А<фанасьевна> и Арий, пусто посидели. Нечем их было накормить. Юр. читал хорошие вещи, потом мне дневник свой. И я читал. Устал ужасно. Ну а завтра что? что продавать? Кажется, нечего уж. Господи, что же это будет. И никакого просвета нет и не предвидится. Приближается только 2 июля, больше никто и ничто не двигается.

24/11 (вторник)

С утра ничего не ели. Юр. спал. Каган не приходил. Дождь лил. Юр. пришел. Кое-что купили, пришли домой. Вдруг приперся Мелин, в калошах, с зонтиком. Сидел, пил чай, прибеднивался и ушел в проливной дождь. Пили кофей. Побежал в редакцию. Обедали поздно, но есть не хотелось особенно. Юр. побежал в кинемо. Вдруг является Бабенчиков. Сидел долго. Очень болит рука.

1000 р.

25/12 (среда)

Рассчитывал на утро, но проболела рука. Очень плохо кормили нас. И хотелось есть целый день. Да, утром был обыск. Придрал<ись> к Юр. бумагам и чуть не стащили его в комендатуру 2 бабы и из д<омового> к<омитета> б<едноты> Черномордик. Юр. бегал к Мееровскому. Мамаша волновалась, бегала, хныкала и ругалась. В 11 час. Юр. со старшим дворником пошли на Фонтанку за подтверждением13. Смотрел с балкона, как шел, как возвращался сынок. Всё неожиданные гости. Бегали с книгами к Бурцеву, Клочкову, Мелину. Вечер<ом> пришел Лавровский из Публ<ичной> библиотеки и потом Сашенька. Поздно пошли к куме. Сидят на улице, как в деревне. Денег нет, но милы и веселы. Мальчики дрались. У них такая идиллия, что зимой, наверное, еще родится девочка. Ничего у нас нет. Читали «Дурную компанию» – отличная классически вещь.

26/13 (четверг)

Чудная погода. Есть нечего. Пошел к Артуру. Спят. Кисло согласился на тысячу. Задержали. Пошел веселее, но там ни Фельда, ни Ваулина – никого не было. Ходил, ходил. Каценталь утешил несколько. Я усыпал. Наконец решил, что не дождаться. Шел домой, а дома есть обед и сладкое. Слава Богу. Ходил в редакцию. Был Шкловский и Асафьев, собеседовали. Голова болела. Пошли с Юр. к Мелину, потом к Артурам. Пришел туда Бабенчиков. Рука у меня прошла. Читались. Дома пили чай. Почему-то сегодня все начинали спориться с Юрочкой, то из-за Голлербаха о «Калиостро»14, то из-за романсов к «1001 ночи»15; побыл очень хорошо Юр.

100 <р.>

27/14 (пятница)

Прелестная погода. Скоро подпишут мир16. Опять Фельд убегал куда-то. Тепло, пусто в отделе. Сидя на окне, читал Мерсье17, будто в школе или монастыре. Был Анненков, Пастухов, Стрельников. Покупал что-то, растратился. Дома уже ели. Довольны. Пошли с Юр. Выскочил из Дома литер<аторов>18 Егор<ушка> Иванов. Говорит, что Лука радуется, значит, положение хорошо. Что же еще. В редакц<ию> приходили Любош, Геркен, Стрельников, Никонов. Теперь сидим мы в маленькой комнатке и никого не видим. Мне скучно это и слишком важно. Скорей бы кончалось все это, хотя я и не знаю, что дальше буду делать. Юр. не дождался, видел его уже на улице. Бродили. Встретили Шкловского, Грузенберга. Пили чай дома, никуда не пошли, только за лепешками. Публика на улицах отчаянная, не знаешь, что делать: драться, плеваться или повеситься. Писал я и томился меньше, чем обычно, хотя роман мне не нравится19 и вообще я не знаю, что буду делать. Мухи надоедали. Вышел на балкон. Ясно, пусто, ласточки летают. Мерка сушит сыр на окне. Туманно мне.

110 р.

28/15 (суббота)

Что же было? Денег дали мало, все ушли куда-то. Бродили, как потерянные. Утром обрели Сашана. Он сидел у нас. Юр. продал Болотова20. В «Привале» никого. У Анненкова одна Ел<ена> Бор<исовна>; посидели с глухой, попили чаю. Дома тоже еще пили, выпив все сладкое. Какой-то страх и расслабление на меня напали. Говорил еще с Юрочкой. Бедная моя прелесть. Что-то омаривало <sic!> меня. Читали «Библиотеку», «Герцогиню».

202 р.

29/16 (воскресенье)

Утром выбегал купить 2 куска сахара. На рынке облава. Гадость невероятная. Хамы, обвешанные крадеными ружьями вверх ногами, имитируя других хамов, забирают бедные лепешки, хлеб и пирожки от голодных, ограбленных ими же людей. При виде их хочется не то плакать, не то бить их кнутом по морде часа три. Разогрел самовар. Бегал к Бронштейну. Нет дома. Домашние вставали, я дремал за газетой. Дома голодно. Юр. бедный. Вышли к Каннегисерам. Одна Роза Львовна, но более оживлена. Под дождем плелись к Сашеньке. Там Мосолов. Вести бодрые. Дождь все лил. Они стирали, кажется. Пили чай. Поплелись опять к Бронш<тейну>. Там играют