Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

смешивайте две вещи: я грешен и за это получаю уже в настоящей жизни и еще больше получу в будущей. Но вы хотите за одно воздать дважды: я знаю, что если не думаю об этом, и том, и о грани, и о Боге, а о чем-то ненужном, то это уже плохо и будет плохо потом – чем я хуже знаю Бога сейчас, тем Он меньше будет у меня потом. И это уже будет мучение несравненно большее, чем прижигание пяток. А мне еще говорят, нет, тебе еще и пятки будут жечь. Это несправедливо. Нет наказания, которое было бы слишком большим, если забываешь Бога, но Бог не может прибегать к человеческой мелочной жестокости. Это всё равно как сказать: здесь тебя блохи кусали, ты грешен, следовательно, на том свете Бог напустит на тебя вшей. Во всяком случае между и скорпионами, и вшами не такая большая разница. Но какая глупость думать, что вши исправят меня. И это нескромно. Но я думал, кажется, не так, когда говорил, за что меня в ад. Ад – материальные лишения. От многих материальных удовольствий я отказался – я не хвастаюсь этим, Господи, я знаю, что достаточно еще чревоугодлив, развратен в мыслях, может, даже больше, чем обычный средний человек. Но ведь я сделал какое-то усилие. И опять я этим не хвастаюсь, потому что знаю, что добрыми намерениями ад вымощен, я просто понимаю, что отказ от некоторых чувственных удовольствий не есть совсем лишение. Но в то же время я вижу, что хотя отказ от них не есть лишение, но, имея их, я что-то имею. И тогда я говорю – вот за это, то есть за то, что я понял, что отказ от некоторых чувственных удовольствий не есть лишение, но так же понимал, что, обладая ими, я имел бы некоторые удовольствия, отказ от которых сейчас только не есть лишение, то есть когда уже давно решено, что я их не хочу, но это решение я могу свободно нарушить, и тогда они будут для меня удовольствиями, вот тогда я говорю: несправедливо будет за отказ от некоторых, может, очень немногих удовольствий, но всё же свободный отказ от них, устроить мне большие чувственные неудовольствия.

Впрочем, может, у меня и бывает плохая мысль, что здесь я отказывался от чего-то и за это меня следует благодарить, не знаю.

Еще об аде. Есть какой-то низший вид свободы – свобода пьяницы, оборванца, развратника и какого-нибудь сутенера. Здесь хорошо, что нет никакой двойственности. Я думаю, вором или разбойником, или грабителем делаешься потому, что устаешь или не хочешь никакой так называемой нравственной борьбы. Так ведь ад это и есть. Там я имею право быть плохим. Я знаю, что добродетель сама по себе хороша и т. д., но ведь, пока ее нет, я только должен быть добродетельным. Добродетель трудна – это глупости, добродетель – самое легкое, и даже легче зла. В ней тоже нет двойственности. Но трудно то, что к ней нет перехода, и неизвестно, как стать добродетельным. Добродетель здесь в точном смысле, то есть когда кроме Бога ничего нет. Когда Бог есть, то ничего больше не нужно, но когда нет Бога, то кажется, что нужно очень многое, и это трудно, потому что хочешь тогда не Бога, но желание иметь Бога, и в то же время хочешь не желания обладать другими вещами, но самые эти вещи и обладание ими. Так вот, в аду этой двойственности тоже не будет.

Но, может быть, скажут, ад – это не материальные мучения, а какие-то другие. Но какие? Какие-нибудь эмоциональные? Но этого рода адские мучения по сравнению с земными, этого же рода, во-первых, ни для кого не страшны, уж хотя бы потому, что доказывают бессмертие. Поэтому же несправедливы.

Но просто осуждение и мучения без специального определения? Здесь я, прежде всего, должен говорить только от самого себя: люблю ли я Бога, хочу ли Его? Я грешен, я лгу, плохо отзываюсь о людях, я чревоугодлив, часто предпочитаю удовольствия, которые не следует предпочитать, у меня развратные мысли, и это я изменяю Богу в некоторых вещах и иногда люблю больше не Бога, но я хочу любить Его, и хочу хотеть любить Его больше всего, и хочу хотеть Его больше, и, может, я хочу Его больше всего, и я хочу кончить эту жизнь и освободиться от всех хотений и желаний, кроме желать Его, и я думаю: если отец ваш земной, когда вы попросите у него рыбы или хлеба, даст ли вам камень вместо хлеба, то неужели Отец Небесный, который лучше, даст мне камень вместо хлеба?

Что еще нужно? – я думаю, так каждый человек скажет, и каждый любит больше всего Бога, даже не зная Его Имени. И может быть, и даже скорее всего, разница между тем, кто верит в Него и кто не знает даже Имени Его, меньше, чем между верящими в Бога и умершим и знающим Его. И верящий тоже не знает Его Имени, но называет своим человеческим, но всякий Его видит и имеет, и когда видит, то что-то говорит или бормочет, и я Его сейчас видел, Он был Отцом, подающим хлеб, простирающим руки, распространяющим и распространяющимся.

Благодарю Тебя, Господи.

〈 Сер. 1930-х 〉

22

Пять исследований

1. О подарках. Первое исследование должно быть о подарках. Но у меня нет никакого определенного мнения о подарках. Всё.

2. О доказательствах. Так как у меня не было никакого мнения о подарках, то я стал думать о других предметах и опять выходило, что у меня нет никакого мнения о них. Например, самопишущие перья. Отвращение к ним не есть мнение. Я не люблю их: они неудобны – у них широкий конец. Затем: когда пишешь, приятно остановиться. Затем, мне нравятся чернильные приборы. Но всё же это не мнение. Я не смог бы доказать кому-либо, что самопишущие перья неприятны. Когда я начинаю доказывать или убеждать, я замечаю ложь. Мне всегда кажется, что не менее убедительные доводы можно привести и против того, что я доказываю. Просто я не вижу, что может быть общего между непосредственным отношением к предмету и доводами, которые я могу придумать. Поэтому я думаю, что у меня вообще нет мнения ни о чем. Я знаю или, лучше, чувствую, что мне приятно или не приятно, также я знаю, что найдутся люди, которые придумают больше доводов и более убедительные доказательства, чтобы опровергнуть меня, но это потому,