Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

не безразличие, и не отсутствие интереса, и совсем не скука, и тем более не празднолюбие или лень. Но также и всё это. И снова: ignavia – это интерес к интересу, которого нет, желание желания, которое спит, невозможность реализовать то, что есть, усилие, заранее обреченное на неудачу, борьба при явном перевесе сил противника. И снова не то.

Я хотел пересидеть игнавию, описав ее, и вот не описал и не пересидел: она поглощает меня. Ignavia, magna ignavia.

Вот я что-то читаю, и мне это интересно. Но я знаю, вернее, чувствую: вот сейчас приблизится, уже приближается ОНО, и книга, которую я читаю, и всё станет неинтересным. Это не игнавия, может, ее родственница.

И еще другое ОНО: ощущение точки, затерянной в пустом пространстве. Еще я называю это мировым или космическим провинциализмом.

Всё это какие-то мировые константы, константы греха. Может, потому так быстро распространилась Благая весть, что Христос – Спаситель, то есть спасает от них.

Ignavia. Я ничего не вижу, я в пустоте. Но и это не точно: мое ви́дение, то есть мой взгляд отделился от меня, ничего не видит, никем не видим, теряется в пустоте. Но и это не точно.

Игнавию надо пересидеть. Но это невозможно.

Ignavia оттого, что спишь и чувствуешь, что спишь, хочешь проснуться и не можешь.

В игнавии нет настоящего, то есть я не вижу сейчас, живу не сейчас. И это нестерпимо.

В игнавии надо различать:

1. Всё неинтересно и пусто, неинтересны и все мои вещи, всё, что написал. В этом состоянии сидишь часами, ничего не делая. В этом состоянии я рисовал мразей. Но сейчас и их не рисую.

2. Попытка что-то написать, всё равно что – что-либо. Но проходят часы, и ничего не пишется.

3. Томление от отсутствия мыслей. Мучение оттого, что ничего не мучает.

4. Истина нулевой степени.

Игнавия – невозможная противоречивая задача: когда нет интереса – как интересоваться отсутствием интереса; когда страшно так, что не можешь смотреть – смотреть.

После длительной игнавии, бывает, вдруг увидишь нехорошую погрешность как абсолютную реальность; всё внешнее только знаки этой реальности, и вместе с воспоминанием всей прошлой жизни до этого мгновения – один знак некоторого состояния – свершения. Это ви́дение – состояние полной реальности, но затем я стараюсь понять то, что увидел. Тогда реальность начинает ослабевать, то есть ощущение реальности начинает ослабевать, но некоторое время это возмещается ростом понимания. Когда же переходится некоторая дозволенная граница понимания, тогда я уже ничего не вижу. Но тогда нет и понимания: нечего понимать. Начинается игнавия.

Я хочу увидеть свой взгляд. Это еще осуществимо, но я хочу увидеть свой взгляд, когда он ничего не видит, невидящий взгляд – материальную игнавию. Но тогда наступает физическая игнавия: я не вижу своего невидящего взгляда.

В великую игнавию, начиная вторую часть Принадлежностей, я записал: я хочу понять игнавию, я буду думать о ней. Но как думать о ней, если игнавия и есть то, что уничтожает мысль? Что значит: уничтожает мысль? Нет мысли? Если я сказал: нет мысли, не есть ли это уже мысль – мысль об отсутствии мысли? Если игнавия уничтожает мысль, то и это не без мысли: мысль, уничтожающая всякую мысль. Две ли это мысли: уничтожаемая и уничтожающая? Акт мысли или незавершенное движение мысли? Внимание к чему-то или ни к чему? Я сам или отсутствие себя самого?

Я вижу что-либо. В игнавии ничего не вижу. Может, это само ви́дение, невидимое ви́дение? Как увидеть его? Или невидение, невидимое невидение?

Игнавия. Великая игнавия, magna ignavia.

Некоторые состояния сами будут своим объектом: она не направлены на что-либо, но есть что-либо. В Симфонии я назвал их объективированными состояниями, то есть бессубъектными, правильнее назвать их абсолютными состояниями. Одно из них – игнавия. Материальная игнавия, то есть по содержанию – абсолютное состояние: невидение, недумание. Формальная игнавия – уныние, томление оттого, что не вижу, не могу освободиться от материальной игнавии. Но сам предмет – пустота, ничтожность, затерянность, ничто – это не игнавия, и от его присутствия не станет игнавия, но еще более страшное – ОНО: истина нулевой степени, или состояние точки, затерянной в пустом пространстве, или один из страхов.

Может быть, игнавия наступает оттого, что теряется настоящее, то есть мгновение – сейчас. Но тогда остается чистая возможность, которая есть возможность возможности возможности… Это нестерпимо.

Есть беспредметные состояния, то есть ненаправленные, неинтендированные к предмету. К ним принадлежит и игнавия. Вот я нахожусь в каком-либо состоянии, причем я один: пишу, или читаю, или думаю, и вдруг всё это прекращается, как бы отодвигается, исчезает, и мне становится страшно: я вижу себя как точку, затерянную в бесконечном пустом пространстве, я вижу абсолютную пустоту и в ней себя, как ничтожную пылинку. Но я сказал: я вижу себя… – и здесь есть предмет. – Я ничего не вижу, я в пустоте, вот и всё. Это игнавия.

Я отбросил все дела, остался сам с собою. И вдруг вижу: ничего нет, ни меня, ни предмета, ни содержания, ни предмета мысли, нет и мысли. Еще проносятся какие-[то] исчезающие обрывки мыслей, воспоминаний, но где-то далеко, на моем месте нет ничего, нет и меня. Приходит страх.

Но всё это очень неточно. Я не поборол своей игнавии, я не смог пересидеть ее, она поглощает меня. Ignavia, magna ignavia.

Верно ли, что игнавия – хула на Духа Св[ятого], которая не простится ни в этом, ни в будущем веке? Так категорически я всё же не сказал бы. Если же жжет больно, то может, вся моя жизнь хула на Духа Св[ятого], боль же игнавии искупает ее. Я не оправдываюсь, но есть какая-то двусторонняя связь игнавии и хулы на Духа Св[ятого]: и хула, и искупление.

Может, игнавия от перегруженности и невозможности освободиться? Невозможность освободиться потому, что я не вижу и не понимаю того, что во мне. И надо сделать невероятное, невозможное усилие, чтобы найти, прорвать замыкающую меня преграду. Эта преграда – мой грех.

〈 1945 – нач. 1960-х 〉

28

О воскресении из мертвых

Вера одна, как и Бог один, и сейчас, и 1000 лет тому назад, и всегда, потому что она не от меня, а от Бога. Догматы же и теология – дело рук человеческих, значит, меняются. Но Благая весть – не дело рук человеческих. Но записана руками человеческими в определенное время на человеческом языке. Поэтому надо различать букву и дух.

Вера и Благая весть неизменны, всегда одни и те