Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

сейчас, поэтому всегда то же в различном и в другом. Поэтому же так важно для любой абсолютной константы, или инвариантов первых порядков, найти вариант живой сейчас, а не просто повторять, традиционный, частично или полностью уже умерший вариант той же самой абсолютной или вечной константы.

Вера в личное бессмертие, то есть в воскресение из мертвых или вечную жизнь, – евангельская абсолютная константа. Она формулирована в догмате, как догмат – это уже инвариант второго порядка. Этот догмат вызывает сейчас больше сомнений и соблазнов, чем другие догматы. Причин здесь, мне кажется, две: во-первых, это и всегда было так, только эти сомнения и соблазны высказывались на другом языке, был другой вариант сомнения: воскресение из мертвых к вечной жизни признавалось безусловно, сомнения относились только ко мне лично – принадлежу ли и я к тем, кто призван к вечной жизни, или нет. Во-вторых, сейчас прежние варианты этой евангельской константы чужды нам, они сказаны на чуждом нам языке. Не константа устарела, она вообще не стареет, а вечна, и не инвариант Никео-Константинопольского символа веры, то есть догмат, устарел, но его прежние толкования, его варианты, сейчас они не экзистенциальны. А нового, современного, экзистенциального варианта этого инварианта нет, или я не знаю его.

Варианты инварианта веры в вечную жизнь за 2000 лет сильно менялись. Для апостола Павла, по-видимому, вообще не возникали сомнения в его признанности к вечной жизни. Для Исаака Сирианина, возможно, тоже не возникали эти сомнения. Но его представления о вечной жизни очень сильно отличаются не только от Павловых, но и от ортодоксально православных и даже от евангельских. Исаак Сирианин считал, что в воскресении не сохраняется память о временной земной жизни и нет общения воскресших, но каждый находится в непосредственной близости к Богу и только к Богу, не зная никого другого, кроме Бога. Это противоречит и ортодоксальному учению – тогда недействительны и молитвы к святым и даже к Богоматери. Главное же вот что: если не сохраняется память о временной земной жизни и нет «общения святых» (Римский символ веры), то сохранится ли вообще личность и личное сознание? Конечно, можно утверждать всё что угодно, так как для Бога всё возможно, но хотя вера не от меня и тем более не от разума, но в ней есть и моменты разумения, если я верю всем сердцем, всей душою, всем разумением своим. Христос призывает нас быть сердцем как голуби, а умом – как змии. Апостол Павел говорит: «не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14:20). Так вот, своим разумением, во всяком случае, я своим разумением никак не могу себе представить даже возможности сохранения личного сознания без сознания другой личности. Личность, не индивидуальность – потому что и две капли волы различаются, – а личность – это дар мне от Бога – Его образ, вернее образ Его образа во мне. Но я осознаю свою личность через отношение к своему ближнему и через грех, иначе бы Бог не сотворил и Евы Адаму. Говорят: в прощании грехов, в воскресении грех уничтожается и также уничтожается отношение к ближнему. Это неверно. Грех – это моя временно-пространственная ограниченность: между мною и Богом, мною и моим ближним – пропасть, которую своими силами я не могу перейти. Если уничтожается мой грех, то уничтожается и моя ограниченность – тогда не замкнутость в себе, но скорее открытость не только к Богу, но и к моему ближнему. У Исаака Сирианина, в конце концов, не евангельское и даже не иудейское воскресение из мертвых, а эллинское и восточное, мистически-пантеистическое: если у меня не сохраняется личное сознание, то и мое отношение к Богу уже не личное и Бог уже не Личность, а Божество. Второе возражение Исааку Сирианину: если в воскресении из мертвых личное сознание прекращается, то что остается от личности? Если мой поврежденный грехом ритм восстановится, то чем он будет отличаться от совершенного Божественного ритма? Ведь отличие именно в моем личном сознании. Третье возражение: какое мне вообще дело до того я, которое, воскреснув, забудет меня? Если оно не будет связано со мною, живущим сейчас в грехе и в страдании, то, так как оно в вечности, оно и сейчас есть, но не интересуется мною. Тогда что мне до него?

Католики и православные верят в личное воскресение из мертвых, как это обещано в Евангелии, но предназначена ли мне вечная жизнь, то есть призван ли и я или только зван, – при жизни я этого не могу узнать, я могу только надеяться и ожидать; католики и православные считают, что полной уверенности до воскресения из мертвых у меня не может быть. Но что это значит, что полной уверенности при жизни нет? У апостола Павла она была, да и у очень многих первых христиан тоже была. Мне кажется, это отсутствие уверенности именно в своей призванности – то же самое сомнение в вечной жизни, которое и у нас бывает, но, сказанное на средневековом языке, это средневековый вариант того же самого инварианта. Ведь из всех религиозных догматов этот догмат – наиболее личный: если я не призван к вечной жизни, то для меня это всё равно что ее нет. Поэтому если иметь в виду не теоретические рассуждения, которыми сопровождались состояния или переживания средневекового верующего, а само это состояние и переживание, то оно было таким же, как и наше состояние и переживание сомнения в личном воскресении. Мы его иначе формулируем, иначе высказываем, иначе теоретически обосновываем наши надежды и сомнения, но ведь это только различные варианты одного и того же инварианта – веры в Благую весть и обещанное мне высшее благо, веры и слабости веры в сомнениях.

В монастыре до своего обращения Лютера мучили те же самые сомнения, но сказанные на языке того времени: если спасают не только вера, но и дела, то откуда я могу знать необходимую для спасения норму добрых дел? Не остаюсь ли я тогда всё время, всю свою жизнь в самом худшем сомнении и постоянной неуверенности? В этих состояниях сомнения Лютер доходил до восстания против Бога: если вся моя жизнь должна проходить в мучительной неуверенности, то это не жизнь, а ад, и сотворил меня и руководит мною не Бог, а дьявол. Но и в этом состоянии сомнения и соблазнов католический вариант веры в вечную жизнь у Лютера изменился. Из неуверенности может следовать и надежда, и отчаяние, в католическом варианте преобладает надежда, в Лютеровом до его обращения – отчаяние. Но и у ортодоксального католика временами бывает отчаяние, и у Лютера