Гремлин за переборкой - Наталья Сергеевна Филимонова

— Выпей, — он настойчиво протягивал мне воду, и я не стала отказываться. Сделала пару глотков, затем вернула бокал.

Капитан почему-то вздохнул, в два глотка допил воду, поставил бокал на стол и сел на кровать рядом со мной.

— Я думаю, он… хотел помочь.

На это я только втянула воздух и… разревелась.

Что?

Что⁈

Я — плачу? Серьезно? Да я… я столько лет не плакала.

Как-то отстраненно я поняла, что уткнулась в плечо капитана, истерически всхлипывая и громко, некрасиво шмыгая носом. А он обнимает меня за плечи и, кажется, гладит по голове, что-то бормоча в макушку.

Я попыталась прислушаться.

— Знаешь, там, на DR-17, я постоянно о тебе думал. Думал, как бы ты поступила… мне помогало. Помогало находить нелепые и странные, но работающие решения тогда, когда, казалось, нет выхода. Я знаю о тебе чуть больше, чем ты бы, наверное, хотела. Меня поражает, что ты, пройдя через все то, что тебе пришлось пережить, осталась… такой. Смешной веселой девчонкой, которая охотится за пирожными и подшучивает над пассажирами. И в то же время я знаю, что ты сильная, раз смогла все. Я не хочу, чтобы ты пряталась и боялась, понимаешь?..

Да, ты точно знаешь обо мне больше, чем я бы хотела.

Мысли путались, а перед глазами все расплывалось, но какая-то часть сознания все еще пыталась анализировать происходящее.

Я же никогда не реву и не закатываю истерик. Может, меня чем-то опоили? Меня довольно сложно чем-то опоить. К большинству ядов, сывороток правды и психоактивных веществ у меня иммунитет, который вырабатывали годами. Правда, если это что-то инопланетное и малоизвестное… скажем, парализующий яд из дротиков Джека я бы не стала на себе испытывать — это что-то разработанное на Зерине и нигде больше не применяющееся.

И кто бы мог меня опоить? Капитан? Нет… он слишком правильный для этого. Он не стал бы добывать показания такими методами. Значит, Джек? Но я ведь не пила присланное им вино. Только воду. Бокалы…

Додумать мысль не удалось, потому что сознание зацепилось за образ зеленого предателя.

— Дже-е-ек! Я же… я ему верила! Я столько лет никому… никому не доверяла. После Пятого…

— Пятого?

— Это… идентификационный номер. У нас не было имен. Я — Седьмая. А он — Пятый…

Что… что я несу⁈ Почему я вообще говорю об этом?

Поток слов было не остановить. Все та же часть моего сознания с отстраненным ужасом слушала, но перестать говорить я не могла. Голос захлебывался, прерывался, но я продолжала. Как будто от того, настолько честно и правдиво я расскажу все, зависела моя жизнь.

* * *

У меня никогда не было детства. Наверное, поэтому мне так нравилось шалить и разыгрывать пассажиров «Принцессы» — я наверстывала упущенное за все предыдущие годы.

К нам, «экспериментальным образцам», как к детям никто не относился. И требовали всегда как со взрослых. Учиться, добиваться результатов, служить системе. Подчиняться беспрекословно и ничего не утаивать.

Впрочем… все равно никто не может запретить ребенку быть ребенком.

Дружба между нами никогда не поощрялась. Я знала, что кто-то из ровесников доносит воспитателям на других — все это знали, а потому никто и никому не доверял. Шептались, что в нашей группе есть «сигнальщики» — так мы называли между собой тех, кто ябедничает.

Но мы с Пятым все-таки дружили. Уже и не вспомнить, с чего началась наша дружба — кажется, мы были заодно всегда. Пока мы были маленькими — лет до восьми — мальчики и девочки спали в одной большой комнате, и наши кровати стояли рядом. Свободного времени у нас почти не было, но мы подолгу шептались и секретничали перед сном, лежа в постелях. Потом мальчиков и девочек разделили, но мы все равно находили возможности поболтать тайком.

Мы с ним всегда были лучшими по всем дисциплинам, и почему-то это не стало причиной соперничества между нами. Точнее, не совсем так, негласное соперничество было, но мы все равно искренне радовались успехам друг друга.

Всего в группе одного возраста нас было десять. Сначала. Иногда кто-то исчезал без следа, и нам ничего не объясняли. Второй моей соседкой была Десятая, и однажды она тоже пропала. Мы с ней почти не общались, но тогда я всю ночь проревела в подушку, представляя, что однажды вот так же может пропасть и Пятый. И я останусь совсем одна.

Мы видели других детей — обычных, домашних. Для того, чтобы в будущем мы могли легко влиться в любое общество, любой коллектив или компанию, мы должны были социализироваться. Поэтому нас приводили на практические задания туда, где мы могли познакомиться с детьми из самых разных слоев общества. Задания тоже могли быть самыми разными — перенять манеру поведения, подружиться, втереться в доверие, узнать что-то об их родителях, иногда даже выкрасть что-то. Наверное, потом украденное возвращали владельцам. А может, нет. У нас были свои легенды, выдуманные имена — каждый раз разные.

Мы не могли не замечать, что мы живем не так, как другие дети. Да, у кого-то были любящие семьи, у кого-то не очень, кто-то жил в роскоши, кто-то в нищете. Но все они без исключения имели право просто играть без какой-то цели, общаться друг с другом, иметь какие-то увлечения, которые выбрали сами.

Нам говорили, что это потому что мы «не настоящие» дети, и у нашего существования есть цель, которой мы должны гордиться.

Мы с Пятым любили практические задания. Это было то время, когда мы могли на время ускользнуть из-под неусыпного контроля. Да, на нас всегда были следящие браслеты, которые вели непрерывную запись, но мы еще в раннем детстве заметили, что никто не прослушивает эти многочасовые записи от начала до конца — только если ты вызвал какие-то подозрения или вопросы. А когда подросли, мы и вовсе стали их взламывать — и оставлять на записи только то, что нужно было нам. В конце концов, нас этому учили, и мы действительно были лучшими.

Каждый раз мы стремились отделаться от задания поскорее — а потом встретиться и… например, просто погулять. Поболтать или помолчать. Обсудить своих учителей. А иногда пробирались куда-нибудь — в кинотеатр, или в парк аттракционов.

— А что если бы можно было сбежать? — сказала я однажды. — Совсем. Куда-нибудь… на другую планету? И жить… как обычные люди.