Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

которого сванет, совершивший известную церемонию, имя которой «линтуралия», становится на всю жизнь служителем избранной им дамы, все равно – будет ли ею замужняя женщина или девушка. Самая церемония, в которой заключаются особые отношения между сванетом и сванеткой, носит туземную окраску и напоминает собой горский обычай усыновления. Получив согласие родителей или мужа обожаемой им дамы, сванет отправляется к ней вечером в сопровождении друга. Его радостно встречают и угощают с почетом. Во время пиршества все присутствующие с хозяином во главе подымают чаши с водкой и просят Бога благословить линтурала. Самая церемония происходит следующим образом: сванет подходит к даме, падает перед ней на одно колено и преклоняет голову в знак неизменной верности. Сделав все это, он обращается к ней с вопросом: ему ли прикоснуться губами к ее груди или же, наоборот, она припадет к его груди, то есть ему ли быть ее отцом или ей быть его матерью? В последнем случае обожатель расстегивает ей платье и, насыпав на грудь ее соли, прикладывает к ней свои губы, трижды повторяя при этом: «си ди ми гезиль» – «ты мать, я сын». Обряд завершается взаимным обменом поцелуев. На другой день сванет получает от своей дамы в подарок барана, корову или какую-либо другую скотину, а сам в свою очередь одаривает ее лучшими подарками. После этого устанавливается между рыцарем и его дамой кровное родство; они бывают друг у друга, спят даже вместе, но никто до сих пор не сомневался в чистоте их отношений[217].

Глава V. Влияние хазар, гуннов и болгар

Культурными, в строгом смысле слова, нельзя назвать те влияния, каким в разное время подвергались горцы Кавказа со стороны кочующих народностей северных его степей и тех разноплеменных варваров, которые под именем хазар, гуннов, авар, черных болгар, татар Большой Орды и монголов, предводительствуемых Тимуром (Тамерланом), то созидали более или менее прочное государственное общежитие, как это сделали, например, хазары, основавшие при устье Волги свой политический центр – свою столицу Саркел, то, подобно гуннам, татарам и монголам, довольствовались одними временными набегами и опустошениями Грузии, Агавонии и Албании, проникая подчас и в горные теснины по Дербентскому и Дарьяльскому проходам. Лежа на пути между Азией и Европой и гранича на востоке со степями Туркестана и Монголии, колыбелью тех народностей, движение которых в Европу известно под наименованием великого переселения, северо-кавказские степи наводняемы были разновременно полудикими полчищами кочевников, культура которых по своей первобытности способна была оказать лишь слабое влияние на нравы и обычаи горцев. Первыми по времени явились хазары. Моисей Хоренский упоминает о первых их походах на Кавказ под 193–213 годами по Рождестве Христовом. К тому же времени приурочивает их нашествие и историк Агавонии Моисей Кагкантаваци. Последний рисует их нам безобразной, гнусной, широколицей, лишенной ресниц толпой, вооруженной луками и стрелами, с хищностью волков бросавшейся на женщин и мужчин, стариков и младенцев. Пища их была та же, что и всех кочевников. «В медных тазах варили они, – по словам записанного Кагкантаваци предания, – нечистое мясо, которое опускали затем в особые сосуды, наполненные соленой водой. Нечистыми, жирными ковшами выливали они в свой желудок чистое вино и кумыс»[218]. Их нашествие Кагкантаваци объясняет ничем иным, как жаждой добычи и грабежа. До принятия иудейства хазары были «поклонниками солнца и вола». Моисей Хоренский противопоставляет их «варсилианам» – поклонникам коня.

В своей истории осетин Пфаф записывает туземное сказание, по которому из разбитых арабами в Дагестане во второй четверти VIII века хазар три колена бежали на реку Чегем, верховья которой заселены в настоящее время так называемыми балкарцами, а в VIII веке заняты были осетинами. От этих беглых хазар, думает Пфаф, произошло и название одного из близких к Чегему горных ущелий – Казарского[219]. Если сказание сохранило нам память о действительно совершившемся факте, то им легко объяснить следующий, долгое время державшийся в Чегеме языческий обычай. На правой стороне реки Джилги еще недавно можно было видеть каменный домик, называвшийся «навтциог». При нем держали быка, который назывался «хычаулгогюз»[220] и кормился на счет всего аула в течение целого года, до месяца «хычауман» (Пасха – Божий день). Когда приближался этот срок, быка выводили в поле и гадали об урожае: если бык мычал, обративши голову вверх, то лучший урожай будет на верхних пахотных участках, если – вниз, то – на нижних.

Заметим, что употреблявшийся при этом термин для гения урожая «Хардар» есть искаженное осетинское слово «хордар» и значит хлебодержец. Затем быка убивали, и начинался жертвенный пир. Каждая сакля к этому дню должна была приготовить ватрушки (хычин) и принести к домику. Жертвенные ватрушки были больше обыкновенных и отмечены углублениями, сделанными большим пальцем; им давали особое название «хычауаг-хычьен», то есть достойная Бога лепешка. Против святилища, на правой стороне Чегема, была ровная площадка, на которую собирались петь священную песню с припевом «цоппа», употребительную доселе у осетин, которые в честь святых поют: «цоппай». Эту песнь пели, например, вокруг человека, пораженного громовым ударом, а также около сумасшедших[221].

В этом только что описанном обряде черты осетинского религиозного культа смешиваются с такими чертами, какие свойственны народу, у которого, как у хазар, вол являлся особым предметом почитания. Я имел уже случай говорить о том значении, какое некоторые кавказоведы, и во главе их барон Услар, придают хазарскому влиянию. Хазары в их глазах являются ближайшими проводниками в быт горцев многих черт еврейской культуры, воспринятой ими самими с момента перехода их в иудейство.

Из того что было сказано мной о роли армян и армянского права в выработке некоторых осебенностей горского адата, читатель мог убедиться, что так называемое «Моисеево законодательство» сделалось доступным для горцев в его армянской, а затем грузинской передаче совершенно независимо от всякого вмешательства хазар. Временный характер их владычества на Кавказе – владычества, прекращавшегося обыкновенно вместе с нашествием, – и окончательное подавление их влияния в Дагестане не позже, как во второй четверти VIII века благодаря победам арабов и проводимому ими магометанству, решительно не позволяют нам говорить о хазарах как о народности, содействовавшей привитию горцам начал еврейской религии и культуры. Такое предположение представляется нам, тем менее, основательным, что под именем совершавших свои набеги на Кавказ хазар легко могут скрываться не одни лишь представители этого племени, но и подчинявшиеся их власти и увлекаемые ими в походы калмыки. Такое предположение тем более вероятно, что описываемые Кагкантаваци особенности наружного вида и домашнего обихода хазар вполне отвечают