Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

В среде адыгейских народностей Кавказа однохарактерные явления описаны были еще французскими путешественниками XVII века, и в числе их Тавернье[229].

Сопровождая тело в могилу, говорит этот писатель, родственники и друзья покойного неистово воют и кричат, одни царапают себе тело и лицо заостренными камешками, другие падают на землю и вырывают себе волосы. Вернувшиеся с похорон обыкновенно все в крови. Похоронные церемонии кумыков, или так называемые «сассы», также не обходились без самоистязания: в течение десяти недель продолжалось оплакивание мертвеца; родственники, ежедневно собираясь в его сакле и обнажив тело по пояс, царапали его своими ногтями[230].

Других, более резких следов того влияния, какое гунны, несомненно, должны были оказать на горский адат, мы указать не в состоянии, по всей вероятности, потому, что обычаи аварцев Дагестана, в которых всего естественнее было бы искать иллюстрации этого влияния, издавна испытали на себе воздействие писаного права магометан, или шариата, и в настоящее время, как мы покажем в одной из последующих глав, ничем существенно не отличаются от обычаев прочих горцев Дагестана. После гуннского погрома в ближайшем соседстве осетин и черкесов появляются уже тюркские племена. Имя гуннов сменяется именем утургуров, ветви этого же народа, известных затем под именем болгар. Профессор Миллер говорит, что, по словам Прокопия, южную границу болгар составляло устье Кубани, что современник Прокопия – Иорнанд говорит о жилищах болгар над Понтом и что Феофан помещает Древнюю, или Великую Болгарию между Мэотийским озером и рекой Куфис (Кубанью). У Константина Багрянародного и в договоре Игоря с греками Болгария носит наименование Черной. Г-да Ланбин и Иловайский, отказываясь от взглядов прежних историков, и в числе их Карамзина, помещают эту Черную Болгарию не на берегах Дуная, а на берегах Азовского моря вплоть до Кубани[231].

В недавно открытом новом списке армянской географии Моисея Хоренского (конца VII столетия) разные колена болгар также отнесены к северу от Кубани. Всех этих колен Моисей Хоренский насчитывает четыре. Название болгар кавказских встречается у составителя географии в разных формах: булгар, булкар, блкар, болкар. В виде предположения профессор Миллер высказывает мысль, что в названии тюркского общества, живущего на востоке от дигорцев в долине Чорека, – балкары сохранилось одно из обозначений кавказских болгар. «Тюркская народность балкарцев и близость их имени к одной из форм имени болгар (болкар), приводимой армянской географией VII века, невольно наводит на предположение, – говорит профессор Миллер, – не скрываются ли в балкарцах последние потомки одной из ветвей кавказских болгар»[232].

Первым местом поселения этой тюркской народности в горах Кавказа был аул Балкары. Записанное мной и профессором Миллером местное предание гласит, что предки теперешних балкарцев пришли в занимаемые ими места с севера из Маджар (развалины которых находятся на берегу Кумы). Соседние аулы Бузенги, Хулам, Чегем и Урусбий постепенно заселены были выходцами из Балкар. Балкарцы не являются первыми насельниками края. Вся занятая ими местность, если не говорить о хазарском поселении в Чегеме, состояла во владении осетин.

Местные топографические названия не оставили в профессоре Миллере сомнения в том, что осетинский язык некогда был господствующим в тех самых местностях, в которых ныне господствует тюркское наречие балкарцев.

Такие имена, как Шаудон (по-осетински черная река), Курон и Гардон (мельничная и теплая вода), Шау и Даргком (черное и длинное ущелье), доселе попадаются в окрестностях Балкар и Чегема. Наряду с собственными числительными балкарцы ведут еще счет парами, причем употребляют осетинские слова. Названия некоторых месяцев, некоторые культурные слова, относящиеся к земледелию и скотоводству, у них доселе осетинские[233].

Уже эти факты наводят на мысль о том, что пришлые с севера тюркские колонисты далеко не были многочисленны, а эта догадка находит подтверждение себе в местных преданиях, говорящих о мирном поселении балкарцев среди осетин и о постепенном захвате ими власти над ними, а не о покорении последних сразу силой оружия. Культура этих пришельцев, заимствовавших у осетин большинство земледельческих терминов, очевидно, была ниже той, какая установилась ранее их в колонизованной ими местности.

Все это вместе взятое объясняет нам причину того любопытного явления, что вместо того, чтобы наложить свою печать на юридические обычаи подчиненного им народа, болгары всецело усвоили себе его юридическое миросозерцание. Чтобы убедиться в этом, мы позволим себе представить коротенький очерк народных юридических обычаев балкарцев, отмечая на каждом шагу аналогию их с осетинскими.

В основе балкарского процесса лежат осетинские порядки. Как у осетин, так и у балкарцев главнейшим видом доказательств признается присяга. Медиаторы, в числе трех с каждой стороны, по своему усмотрению назначают ее то ответчику, то истцу. В Осетии обыкновенным местом, где приносится присяга, являются капища, или так называемые «дзуари»; в большинстве случаев это не более, как полуразрушенные христианские часовни, которым с течением времени придано значение каких-то усыпальниц народных богатырей. В среде татарских горцев присяга, так называемый «ант», приносится буквально в тех же условиях. Сторона, на которую возложено бремя доказательства, идет в капище, или так называемый татарами «джуар» (испорченное осетинское слово, подчас заменяемое также выражением «хыцау», что по-осетински значит Бог). Таким джуаром является наравне с Байремом так называемый «алтынашкерге» (часовня, посвященная Георгию Победоносцу). Татарам известны, впрочем, и более простые виды присяги. Чтобы избавиться от издержек, связанных с передвижением, они нередко довольствуются принесением ее на самом месте производства суда; но и в этом случае наглядно, хотя и бессознательно, сказывается среди этого мусульманского племени память о совершенно иных порядках, в которых крест призван был играть ту выдающуюся роль, какая принадлежит ему в суде любого христианского народа. Начертав на земле круг, татарин острием своей палки проводит по нему накрест две черты и, став в середине круга, там, где пересекаются линии, произносит клятвенное обещание сказать судьям правду. Самое название, которое такая присяга носит у горцев, указывает на ее христианское происхождение: татары говорят о ней не иначе, как о присяге крестом, называя ее «кач» (крест).

Наряду с присягами, общими для правонарушителей всякого рода, осетинам и татарам одинаково известны некоторые специальные; такова, например, присяга, приносимая в споре о границах, также та, к которой обращаются при краже баранов. Любопытно, что обе народности придерживаются в этом отношении буквально одного и того же ритуала. Осетин, которому назначена присяга, берет в руку камень или глыбу земли и несет ее на то место, где, по его мнению, должна проходить межа; и то же, до мельчайших подробностей, проделывает балкарец, который при этом обнажает еще голову и правое плечо. Смысл этого последнего обряда будет понятен для нас, если мы