Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

тем, какие путешественники XVII столетия сообщают о калмыках. Это люди, говорят они, с крупными чертами, со спускающейся с головы, нередко расплетенной, косицей, питающиеся нечистым мясом коней и не знающие другого напитка, кроме кумыса.

Двумя веками позднее хазар появились на Кавказе полчища гуннов. Об этом факте Аммиан Марцеллин сообщает нам следующие подробности. Эта быстро движущаяся и необузданная человеческая раса, пылающая страстью грабить чужую собственность, разбив и уничтожив разные народы, пришла в страну аланов (то есть осетин). Гунны прошли через земли аланов, убили и ограбили многих, с остальными заключили союз и при их содействии с большой уверенностью вторглись в просторные и плодородные владения Эрменриха[222]. Амедей Тьери приводит в своей истории Атиллы одно свидетельство, не оставляющее сомнения в том, что временное владычество гуннов на Северном Кавказе простиралось почти до самой подошвы Главного хребта, за которым в то время начиналась уже Мидия. Некоторые отряды их переходили даже этот хребет, вероятно – по Дарьяльскому ущелью[223].

После Каталаунской битвы остатки гуннов искали убежища в восточных степях, откуда часть их переселилась на Кавказ. Здесь они жили сперва на северо-западном берегу Каспийского моря, а позднее – в той части Дагестана, которая и по настоящий день известна под именем Аварии. По свидетельству Иорнанда, гунны называли себя также аварами. Византийские писатели говорят нам о поселении гуннов на Кавказе, причем называют их «сабиры». В начале VI века, по свидетельству Прокофия, Дарьяльский проход находился в руках одного князя гуннов по имени Анбазук, который во время войн между греками и персами предлагал византийскому императору Анастасию уступить ему этот проход за ничтожную плату. Передавая эти факты, Пфаф замечает от себя: занятие в VI веке гуннами Дарьяльского прохода, быть может, относится к известному в истории нашествию на средний Кавказ и потом на Византию аваров под предводительством Баяна.

Кагкантаваци говорит о двух разновременных нашествиях гуннов на Агавонию и Армению, причем каждый раз идет речь о князьях гуннских и об уводе делавшим набег неприятелем многочисленных пленников и стад. На 62 году геджры Кагкантаваци упоминает о посольстве агавонского царя Вараза Терта к гуннам для заключения с ними мирного договора. Посольство, во главе которого поставлен был епископ Измаил, прошло на север через дербентские ворота, известные в то время под наименованием ворот Чога, и после долговременного странствования прибыло в великолепный, как выражается Кагкантаваци, город Зарачан. Шопен отождествляет его с городом Магар, или Маджар, на Куме (около станицы Прасковеи)[224]. С этим посольством Кагкантаваци связывает обращение кавказских гуннов в христианство. Рассказ об этом обращении дает ему повод говорить о языческих верованиях гуннов и об особенностях их домашнего обихода. Некоторые из сообщаемых им черт интересны для нас, так как мы доселе сталкиваемся с ними при изучении быта северных горцев Кавказа. Отметим прежде всего тот факт, что, по словам Кагкантаваци, одно из главных божеств гуннов – Куар считалось виновником громоносных молний. Когда молния поражала человека или другой какой предмет, прибавляет летописец, гунны приносили жертву Куару[225]. Нельзя ли связать с этим обрядом доселе практикуемый горцами северо-западного Кавказа, и в частности – черкесами, обычай выражать не скорбь, а радость по случаю поражения кого-либо молнией. «Дерево, в которое ударила молния, – говорит Боденштет, – считается черкесами священным. Самый тяжкий преступник находит убежище под его сенью. Точно также человек, пораженный ею, считается священным и хоронится с величайшими почестями»[226].

Другую не менее интересную особенность гуннов составляли, по словам Кагкантаваци, их погребальные церемонии. «Носясь по кладбищу муж с мужем и толпа с толпой, – говорит Кагкантаваци, – гунны боролись в нагом состоянии, и многочисленные группы предавались разврату».

Эта подробность тем интересна, что воспроизводится как в черкесском, так и в абхазском погребальном ритуале. «На похоронах лиц знатного происхождения, – говорит путешественник XV века Интериано, – принято сажать на шкуру только что заколотого быка невинную девушку двенадцати, четырнадцати лет от роду; на глазах у присутствующих сильный и бойкий парень (un giovine gaillardo), сняв бурку, пытается лишить девушку невинности. Он повторяет это три или четыре раза; девушка каждый раз противится его намерению. Наконец, она сдается, и молодой человек спешит показать всем присутствующим внешние знаки одержанной им победы». Прежде чем отнести этот рассказ к числу так часто распространяемых путешественниками басен, приведем следующее свидетельство имеретинского архиепископа Гавриила. Один причетник рассказывал мне как очевидец, пишет архиепископ, следующий случай: читал он ночью около покойника псалтырь; дом по обыкновению наполнен был мужчинами и женщинами, произносившими нараспев свои причитания; вдруг кто-то загасил у него свечу, огонь же на очаге посреди комнаты кем-то мгновенно был залит водой; воцарилась темнота; заметно было, что мужчины и женщины кидались друг к другу, перемешивались между собой. Послышались смех, писк, визг, гроб покойника опрокинули в темноте; есть повод думать, прибавляет пастырь, что в подобных случаях предаются гнусному разврату и что этот мерзостный обычай имеет языческое происхождение[227].

Сопоставим с этим и следующее свидетельство Потоцкого об ингушах. Когда ингуш потеряет сына, кто-нибудь из его единоплеменников, у которого в том же году умерла дочь, является к отцу со следующим предложением: сын твой может нуждаться на том свете в жене, говорит он ему, я отдаю ему руку моей дочери, заплати мне калым, то есть плату за невесту, столько-то коров. Обычай, прибавляет Потоцкий, не допускает отказа от подобного предложения. Соображая все сказанное, нам нетрудно прийти к заключению, что в основании записанного Интериано обычая, как и в упомянутом архиепископом Гавриилом случае и отмеченной Потоцким черте ингушских нравов, лежит одно и то же представление – то, что покойники на том свете сохраняют потребности живущих и что им поэтому не приличествует оставаться без жен.

Кагкантаваци говорит еще об одной особенности похоронного обряда гуннов – «о беснующемся плаче и неистовой резне, совершаемой в присутствии покойников».

И эта черта принадлежит к числу широко распространенных на Кавказе обычаев. Еще Шарденом отмечен был тот факт, что на похоронах мингрельцы и грузины выражают свое горе наружными действиями: разрывают на себе одежды, царапают лицо ногтями и тому подобное.

Когда женщина, говорит знаменитый французский путешественник, потеряет мужа или близкого родственника, она раздирает свои одежды и остается голой по пояс. Она рвет на себе волосы, царапает тело и лицо ногтями, бьет себя в грудь, кричит и стонет, скрежещет зубами и вообще обнаруживает все признаки бешенства. Мужчины выражают свою скорбь не менее варварским способом: они бреют голову, рвут на себе одежды, бьют себя кулаками в грудь