Личины сексуальности - Палья Камилла

на надгробие. Рим открыл заново иератический египетский культ мертвых, не проявившийся в греческом апол-лоническом стиле. Греки не интересовались мертвыми. Но Египет и Рим самостановились через ритуалы приготовления мертвых к погребению или поминовения. Римские предки всегда находились рядом. Их портреты, имаго, сначала — восковые посмертные маски, затем — каменные бюсты, сохранялись в фамильной гробнице и выставлялись на похоронах. Римская идентичность сведена к обособленной групповой индивидуальности, держащейся прочерченной династией и историей линии. Клановость, трайбализм, и сегодня еще так сильно влияющие на итальянскую культуру, обусловили этику и структуру общества. Западные скульптурные образы пришли из Египта, но окончательную определенность им придал аполлонический Рим. Рим перечел западные индивидуальности, выгравировав на камне их имена.

В эллинистическую эпоху средиземноморского мира, в последние столетия до Рождества Христова, Рим унаследовал греческий стиль. Но римское сознание не было ни умозрительным, ни идеалистическим. Греческий храм — монолитный, сплошь мраморный. Римский храм — обычно облицованный мрамором кирпич. Экономия и практичность важнее абстрактной эстетики. Скульптуры с фронтона Парфенона превосходно выделаны и спереди, и сзади, проработаны даже незаметные снизу мельчайшие складки ткани. А заднюю часть римской статуи в нише могли оставить и необработанной. Египетский и греческий аполлонизм — метафизика взгляда, аристократический эстетизм, создающий духовный порядок очевидного и конкретного. За исключением таких эллинофилов, как Адриан, римляне не были эстетами. Рим убрал из греческой портретной скульптуры эротизм и мечтательную неопределенность. Например, огромная статуя Августа из Главных ворот — курос, приобретающий учтивость и обходительность. Закон и обычай — самодостаточные священные цели. Римская личина — общественная конструкция: она обладает строгостью, весом, плотностью. Греки — прогуливающиеся и беседующие перипатетики. Рассуждение подвижно и полно импровизаций. Но римляне декламировали и ораторствовали. Они занимали сцену и удерживали ее. Римская личина — прочная носовая часть античного государственного корабля. В самом деле ростра и есть нос корабля, выставленный напоказ на форуме трофей, превращенный в трибуну оратора.

Римская личность равна греческому эпосу, хранилищу национальной истории. Группа имеет первостепенное значение. Герои легенд раннего Рима: Марк Курций, Муций Сцевола, Гораций Коклес, Луций Брут — учили жертвовать индивидом во имя государства. Римский легион, намного превосходящий греческую фалангу, — экстраполяция политической воли Рима: стойкость, решительность, победа. Рим начал с борьбы против своих италийских соседей, а закончил обращением в рабство всего известного тогда мира. Его рост — воинственное столкновение, идентичностей, торжественно отмечаемое пышным триумфом, — еще одна процессия, подражающая линейности истории. Римское искусство документально, тогда как греческое толковало современную историю как аллегорию. Гизела Рихтер отмечает: «Это не простое воспроизведение битв при Фермопилах или Саламине, Пелопонесской войны, великой чумы, сицилийской экспедиции... Как это непохоже на римлян, египтян или ассирийцев, запечатлевающих победы над врагами на бесконечных фризах»26. Римское искусство использовало факты, чтобы превозносить реальность; греческое искусство преображало реальность, уклоняясь от фактов. Равно прагматична и римская архитектура, отличающаяся замечательной инженерией: такие колоссальные общественные сооружения, как бани, акведуки, и широко раскинувшаяся сеть мощеных дорог настолько прочны, что их можно использовать и сегодня. Греческий аполлонизм — возвышенная проекция, разум, создающий великолепную материю. Но римский аполлонизм — игра власти, провозглашение национального величия. Жесткая римская личина в конечном счете производна от самовозведе-ния к фараонам, от идеи прямого престолонаследия Древнему Царству. Государство и личность — высеченные по аполлонической границе монументы.

Что касается соперника Аполлона, то римский Бахус не ровня Дионису. Просто грубый бог вина, пьянчуга и весельчак. Дионис был так могуществен в Греции в силу господства аполлонического концептуализма. Непрекращающаяся борьба Аполлона и Диониса породила богатство и разнообразие греческой культуры. Древний хтонизм итальянской религии делает Диониса ненужным Риму. Воспринимая престижный эллинизм оптом, римляне волей-неволей отождествляли своих богов с олимпийцами, и все несовершенство такого приравнивания очевидно на примере приблизительного соответствия Артемиды грубой Диане. Маны, обожествленные покойники, занимали хтоническую сферу потустороннего. Культ предков — это и страх перед предками. Римская монументальность — отчасти прославление, отчасти умилостивление. Во время паренталий в феврале усопшие родственники чествовались на протяжении недели. Во время лемурий в мае из родового дома изгонялись блуждающие призраки. Умершие навязывали живым осознание невыполненного долга.

По сей день родственники, проживающие в деревне моей матери возле Рима, каждое воскресенье посещают кладбище, чтобы положить цветы на могилы. Это своеобразный пикник. Я вспоминаю детское чувство дрожи и трепета при виде свечи, зажженной моей бабушкой перед фотографией ее умершей дочери Леноры, — маленького круглого желтого пламени, мерцающего в затененной комнате. Чувство таинственного и жуткого пропитывало итальянскую культуру на протяжении тысячелетий, поскольку языческий иератизм снова расцвел в католичестве с характерными для него раскрашенными статуями святых жертв, с замурованными в алтарях костями и челюстями святых и с выставленными на всеобщее обозрение в подсвеченных витринах мумифицированными трупами. Не так давно в одной неаполитанской часовне я насчитала 112 урн из золота и стекла, наполненных заплесневелыми костями святых и заставивших собой всю стену от пола до потолка. В другой церкви я обнаружила изображение публичного потрошения терпеливого святого, при котором его кишки методично наматывались на большую машину, похожую на тестомешалку. Прибитые гвоздями к церковным стенам и похожие на косяки рыб, висят пожертвования ищущими исцеления прихожанами сотни крошечных серебряных ушей, носов, сердец, грудей, ног, ступней и других частей тела. Старомодный итальянский католицизм, от которого теперь открещиваются потомки иммигрантов из среднего класса, стремящиеся уподобиться англосаксам (WASP), полон хтонической поэзии язычества. Итальянское воображение мрачное и архаическое. Оно слышит голоса умерших, а страсти и муки тела отождествляет с дремлющими духами матери-земли. Сохранившийся фрагмент ритуала южноитальянского мистериального культа: «Я скрыт под подолом царицы подземного мира». Я верю, что понимаю такое всеми фибрами своей атавистической души — языческий сплав стремления, вожделения, страха, боязни, экстаза, смирения и покоя. Вот оно — демонически возвышенное.

Если и есть в Риме диалектика аполлонического и дионисийского, то ее следует искать в напряженных отношениях индивидуального и группового. Такова тема первых четырех книг «Энеиды» Вергилия, символически окрашенных в багряный и золотой цвета. Чувственный красный — эмоция, секс, телесная жизнь здесь и сейчас. Имперский золотой — будущее Рима, жестокое и славное. Исполняющий свой долг Эней обязан ожесточиться и сдерживать себя. Он несет предков и потомков на своей спине. Аполлоническое золото берет верх над дионисийским багрянцем, вспыхивающим в погребальном костре Дидо-ны. Вергилий, как и Гомер, считает женщину препятствием для героического поиска. Эпический поход должен избавиться от женских оков и проволочек. Троянские женщины поджигают корабли, а Дидона превращает Энея в своего консорта.

В начале поэмы говорится о том, что половина сужденного Энею — найти себе верную жену