Личины сексуальности - Палья Камилла

Лавиния по ходу поэмы все больше отдаляется. Как ни странно, образность поэмы отражает симпатии Вергилия врагам Рима — амазонкам. Основанный финикийской царицей Карфаген прививает Риму ближневосточное самодержавие и культ богинь. Женщина в мифе занимает господствующее положение. Венера, появляющаяся перед своим сыном Энеем в обличии Дианы, говорит, что ее колчан охотницы и высокие пурпурные котурны — карфагенская мода. Эней осматривает фрески, изображающие Троянскую войну, в строящемся храме свирепой Юноны. Когда он подходит к фреске «Пентесилея неистовствует», в поэму вступает Дидона. Она — амазонка первой половины «Энеиды», а Камилла — второй. Эней подчиняется ее власти, и мужская воля попадает в безвыходное положение. Он строит ее город, а не свой.

Вооруженная Венера — урок Энею. Карфаген — это и принцип наслаждения, и тот Восток, из которого ему приходится вырывать себя с корнем. Восток уступает Западу. Азия — Европе. Италийские племена считают Энея женоподобным. Турн зовет его «полумужем»:

Дай полумужа сразить, фригийца, и сорванный панцирь Мощной рукой изломать, и в пыли ему выпачкать пряди Влажных от мирры кудрей, завитых горячим железом!

Поклонник Дидоны Ярб говорит о нем:

Этот новый Парис с полумужеской свитой,

Митрой фригийской прикрыв умащенные кудри, владеет Тем, что похитил у нас!27

Эней должен восстановить свою мужественность, чтобы создать простоту и серьезность римской личности. Камилла, воительница вольсков, по-видимому вымышленная Вергилием, — еще одна вспышка женской ярости, которую нужно подавить, чтобы родился Рим. Знаменательна привязанность «Энеиды» к очаровательным андрогинам, к Дидоне и Камилле, затмевающим бледную Лавинию. Поэма следует за своим героем сквозь борьбу сексуальных личин. Проигрывая пристойной женственности, девиантное поведение женщин приковывает к себе внимание поэта. Близнецы-воительницы побеждают и потерпев поражение.

Вергилий творит в период перехода от республики к империи. Меньше чем за столетие выросли и размеры и амбиции

Рима. Новые космополитические сексуальные личины рвали с традицией. Аполлоническую цельность и ограниченность сменил неуправляемый, а в итоге — декадентский дионисийский плюрализм. Даруя вселенское гражданство, Рим принес в мир цивилизацию, но разрушил свои основания. Восемь веков отделяют Вергилия от Гомера. Возобновленный Вергилием жанр эпоса уже не подчиняется поэтическим требованиям. Эпический сюжет, мужская траектория истории — слабейшее место «Энеиды». Великие риторические ритмы Гомера утрачены. «Илиада» и «Одиссея» — представление на целый день, они излагались публике непосредственно профессиональным бардом, обладавшим энергией атлета. А «Энеида» — кабинетная драма. Вергилий — меланхолик, затворник, возможно, гомосексуалист. Его прозвище Парфений — «девственный мужчина» — основано на игре слов Вергилий — virgo' и упоминании Парфено-пеи, поэтического названия Неаполя, близ которого располагалась его вилла.

В отличие от Гомера, Вергилий знаком с аристократической изысканностью городской жизни, с лихорадочной суетностью придворной среды. Этот опыт, несомненно, повлиял на «Энеиду». Ее сексуальные личины подверглись тому же преображению, что и эпические достоинства. Герои Гомера обмениваются железными котлами и треножниками, весьма ценными в бронзовом веке функциональными вещами. Дары Вергилия — предметы искусства, золотые, серебряные, украшенные драгоценными камнями. Так рождается сознание посетителя александрийского музея. Беспристрастие и тонкий вкус Вергилия, наносящие ущерб мужской энергичности эпоса, усиливают эротическую ауру персонажей и вещей. Отношениям поэта со своей поэмой присуща сложная и запутаная психология, которая вовсе отсутствует у Гомера. Вергилий увлечен Дидоной. Одержимость, страдание и страстная любовь-ненависть Дидоны — грандиознейший литературный эпизод после «Медеи» Еврипида. Идентификация Вергилия с Дидоной столь же очевидна, как идентификация Флобера с мадам Бовари или Толстого с Анной Карениной. Во всех трех случаях самоубийство обладающей мужской волей героини, возможно, ритуал изгнания бесов, объективирующий духовную транссексуальность мужчины-ху-дожника и полагающий ей предел. Падая на меч Энея, Дидона восклицает: «Sic, sic iuvat ire sub umbras» («В царство подземное я нисхожу величавою тенью»). Певучая латынь волнующе, гипнотически аутоэротична, как мед, как темное вино. Непонятый язык, бьющийся в наших устах, так же воспроизводит фаллическое проникновение, как и фетишистский меч.

Мало что еще в «Энеиде» поднимается до великолепия карфагенских книг. Поэт, вероятно, знал об этом, так как распорядился, чтобы незаконченная поэма была сожжена после его смерти — как приносящая себя в жертву Дидона. Вергилий — декадентский поэт, виртуоз разрушения. Его падение Трои — кинематографический апокалипсис: пламя окрашивает ночное небо, под которым в это время бушует водоворот насилия и осквернения. Его метафоры — волны, судороги, блеск, сверкание. Из всех переводов таинственный демонизм «Энеиды» улавливает только прозаическое переложение У. Ф. Джексона Найта. В этой поэме римская ритуальность подпадает под власть иррациональных сил, так долго бывших под контролем. Поклонник Августа, Вергилий показывает, какова цена политической судьбы — совсем недавнее самоубийство другой восточной царицы, Клеопатры, прообраза Дидоны. Эпический сюжет «Энеиды» лишен сдержанности, мужской схемы обуздания транссексуальных грез. Отношение Вергилия к своей поэме — извращенное. Во времена исторического кризиса сексуальных личин он обращается к эпосу, чтобы сдержать и этот кризис и самого себя. Спенсер воспроизводит эту охранительную, но чреватую конфликтами стратегию в «Королеве фей». Личины сексуальности паразитируют на сюжете «Энеиды», тот же феномен я обнаруживаю в «Кристабель» Кольриджа и называю его «психоиконичностью».

Римская республика превратила личину, деревянную маску греческого театра в юридическое лицо, обведенное четким апол-лоническим контуром. Изобретательный на удовольствия и жестокости римский декаданс стал сопротивлением суровости республиканской личности и сатирическим комментарием к ней, опошлением культа предков. Республика относится к империи как высокая классика к эллинизму, как единство к множественности. Благоговение римской религии перед хтоничес-ким обернулось дионисийской оргией, только теперь лишенной связи с порождающей природой. Менадизм — неримское явление. В римском культе отсутствовала азиатская дикость со свойственной ей жреческой иерархией в египетском, а не греческом духе. Но даже в почитании полной предзнаменований

природы присутствовала программа, формула, этикет. Римский жрец — трезвый истолкователь. Он не впадал в транс, как дельфийский оракул.

Настоящая греческая оргия вела к мистической утрате «я». Но в оргии императорского Рима сохранялась личина. Во время дионисийского кутежа римский декадент сохранял свой наблюдательный аполлонический взгляд. Это был скорее тонкий александрийский вкус, применяемый теперь в отношении модного облика. Глаз плюс оргия равно декаданс. Непристойность, бесстыдство, сладострастие — эти любопытные гиперсостояния происходят от совмещения разума с эротическим действием. Запад первым вступил на эту выжженную, багровую территорию. Без сильной личности западного типа серьезный декаданс невозможен. Грех — это своего рода кино, как нечто созерцаемое на расстоянии. Римляне, усвоившие греческие идеи прагматически, эротику и ту превратили в технологию. Греческому театру наследовал не римский театр, а римский секс. Римскому декадансу не было равных по размаху, потому что другие страны и эпохи