Личины сексуальности - Палья Камилла

для сопрано, каким бы прекрасным оно ни было»; пению солиста присуща «неописуемая эфирная красота»14. Цветущий английский или австрийский мальчик-хорист, строгий, сдержанный и божественно прекрасный, — символ духовного и сексуального просветления, по-гречески идеализированно слитых воедино. То же самое можно увидеть в изысканных длинноволосых мальчиках-ангелах на картинах Боттичелли. Сегодня, особенно в Америке, любовь к мальчикам не только скандальна и преступна, но и свидетельствует почему-то о дурном вкусе. В вечерних новостях видишь, как учителей, священников или лидеров бойскаутов в наручниках заталкивают в полицейские фургоны. Психиатры называют их дезориентированными, эмоционально незрелыми. Но у красоты свои собственные законы, не совместимые с христианской нравственностью. Будучи женщиной, я вправе заявить, что мужчин сегодня выставляют к позорному столбу за то, что было разумным и почитаемым в Греции, в период высшего развития цивилизации.

Прекрасный греческий мальчик — живой идол аполлонического взгляда. Как сексуальная личина, курос представляет ту напряженную связь взгляда и объекта, которую я обнаружила в бюсте Нефертити и которой нет в статуе Венеры из Виллендорфа с ее покойной, снисходительной, рыхлой женской пол-

Форе, Габриэль (1845—1924) — французский композитор.

нотой. Циммер справедливо противопоставляет гетеросексуальную «циркуляцию крови» в культуре хинди греческой визуальной эстетике. Прекрасный мальчик — упрек матери-природе, побег из лабиринта тела с его мрачным чревом и кишечником. Женщина — дионисийский миазм, мир флюидов, хтоническое болото зарождения. Афины, говорит Кэмпбелл, были «неза-тронуты вульгарной серьезностью гетеросексуального обязательства вести простую жизнь». Да, простая жизнь и в самом деле отвергнута идеализирующим аполлоническим стилем. Сделать так, чтобы идеи стали важнее природы, — божественная привилегия человека. Мы рождаемся в мир, где нас встречает унижение тела с его внутренними движениями, каждую минуту ведущими нас к смерти. Греческий аполлонизм, удерживающий человеческую форму в виде абсолютно мужской наружности, — триумф разума над материей. Убивая Пифона в Дельфах, в центре земли, Аполлон останавливает поток времени, ибо тот, свернувшийся кольцами в нашей брюшной полости змей, — вечное волнообразное движение женской изменчивости. Прекрасный мальчик — это стремящийся к аполлоническому солнцу Икар. Он убегает из лабиринта только затем, чтобы упасть в природное море разложения.

Со времен античности и вплоть до современных парикмахерских салонов и модных салонов культы красоты устойчиво гомосексуальны. Профессионально прихорашивая женщин, гомосексуальные мужчины осуществляют тем самым систематический пересмотр грубых фактов женской природы. Как и в конце XIX века, эстет — всегда мужчина, не женщина. У греческого культа юноши нет лесбийского аналога. Великая Сапфо, возможно, влюблялась в девушек, но, судя по всему, она ин-териоризировала, а не экстериоризировала свою страсть. Самым известным своим стихотворением она создает враждебную отдаленность личин сексуальности друг от друга, и этой отдаленности суждена долгая жизнь в западной любовной поэзии. Наблюдая с расстояния за своей возлюбленной, сидящей рядом с мужчиной, она испытывает физическую судорогу ревности, унижения и беспомощной покорности. Это отчуждение — отнюдь не эстетическая дистанция аполлонических Афин, но пустыня эмоциональной утраты. Это брешь, которую можно закрыть, как, смеясь, предлагает Афродита в другом стихотворении Сапфо. Сладострастное удовольствие зрителя явно отсутствует в женском эротизме. Зримая идеализация — мужская форма искусства. Эстетов-лесбиянок не бывает. Но если бы таковые существовали, им пришлось бы учиться у извращенного мужского сознания. Напрягающее взор стремление к красоте — аполлоническое исправление жизни в матерью рожденных телах.

Прекрасный невзрослеющий мальчик — физическая реальность без физиологии. Он не ест, не пьет, не размножается. Дионис все время чем-то занят — ритм, музыка, танец, пьянство, обжорство, оргия. Прекрасный мальчик, как ангел, парит над суматохой природы. И в иудаизме ангелы бросают вызов хтонической женственности. Вот почему бесполый ангел — всегда представлен мужчиной. По двум причинам у восточных религий нет наших непорочно-чистых ангелов. «Посланник» (angelos), посредник между божественным и человеческим, не нужен, потому что два мира сосуществуют. Кроме того, восточная женственность символически равна мужественности и пребывает в состоянии гармонии с ней, хотя это никак не улучшает реального социального положения женщины.

Розовощекий прекрасный мальчик — эмоциональное пробуждение, непреходящая весна. Он — частное проявление реальности. Он — исключение, он — продукт аристократического вкуса. Он избегает излишеств материи, чрева женственной природы, пожирающей и изрыгающей свои творения. Мы отмечали, что Дионис — «Многие», всеприемлющее и вечно изменчивое. Целостность жизни — лето и зима, пышное цветение и опустошение. Великая мать — оба сезона, у нее две половины: благосклонная и недоброжелательная. Прекрасный мальчик — розовое и белое, а она — краснота и багровость своего чрева-пасти. Прекрасный мальчик представляет собой беспомощную попытку отделить воображение от смерти и упадка. Он — форма, отделенная от формотворчества, natura naturata, воображающая себя свободной от natura naturans. Зрительное порождение, подобное богоявлению, он, как само искусство, соединяет множество в мимолетном видении одного.

Кроме «Критского мальчика» выдающиеся примеры этой личины — бронзовый луврский «Мальчик из Беневенто» (рис. 16), скульптура усыновленного императором Адрианом Антиноя (рис. 17), «Давид» Донателло и Тадзио Томаса Манна из «Смерти в Венеции». Аполлоническое — стиль тишины, подавляющей ритм, чтобы сфокусировать взгляд. Сексуально самодостаточный прекрасный мальчик окутан тишиной, окружен стеной аристократической надменности. Юношеская мечтательность скульптурного Антиноя — не собственно погруженность во внутренний мир, а меланхолическое предчувствие смерти. Антиной утонул, как Икар. Прекрасный мальчик мечтает, но не думает и не чувствует. Его глаза не видят ничего. Его лицо — бледный овал, лишенный выражения. Реальная личность не способна оставаться в таком состоянии и не впасть в декаданс или превратиться в мумию. Прекрасный мальчик жесток в своем безразличии, отчужденности и безмятежной самодостаточности. Мы редко замечаем подобное у девочки, но когда все-таки замечаем, как на очаровательном фотографическом портрете юной Вирджинии Вулф, ощущаем ее аутизм и кататонию. Нарциссическая красота в зрелом возрасте может означать злобу и жестокость, аморальность психопата (Марни из фильма Хичкока'). Красота опасна.

Гиацинтоподобные волосы прекрасного мальчика, струящиеся или искусно разделенные на пряди, — единственная избыточность при его сдержанности. Длинные волосы у мужчины, иногда подвязанные вокруг лба, — аристократическая мода в Афинах. Густые волосы Антиноя так же уложены в отдельные завитки, как и волосы нежных принцев Ван Дейка или рок-звезд 70-х. Своей искусственной небрежностью и шармом волосы приковывают взгляд зрителя. Это нимб, дохристианский ореол, мерцающий волшебными звездными искрами. Поражающий силой обаяния прекрасный мальчик — преображенная, проникнутая аполлоническим светом материя. Греческий визионерский материализм создает из нашей грубой плоти твердый кристалл. Прекрасный мальчик существует вне побуждений или деяний, и потому он — не герой. А в силу своей эмоциональной отчужденности — и не героиня. Он занимает идеальное пространство между мужским и женским, между эффектом и аффектом. Как