Личины сексуальности - Палья Камилла

за одно столетие. Мускулы обозначились и напряглись, роскошные, как парик, волосы завились и легли локонами. Улыбающийся курос — первая совершенно непринужденно стоящая скульптура в искусстве. Строгая египетская симметрия закончилась в раннеклассическом «Критском мальчике», который словно бы поворачивается в одну сторону и для этого переносит вес на другую ногу (рис. 13). Во фрагментарном описании греческих артефактов «Критский мальчик» — последний курос. Это не тип, но реальный мальчик, серьезный и царственный. Его гладкому, хорошо сложенному телу присуща непорочная чувственность. Архаический курос — всегда каллипиг, «прекраснозадый», его большие ягодицы подчеркиваются и ценятся больше, чем лицо. Но ягодицы «Критского мальчика» женственно утонченны и столь же эротичны, как эротична грудь в венецианской живописи. Контрапост' округляет одну ягодицу и расслабляет другую. Художник представляет их сверкающими и упругими, как спелые плоды.

На протяжении трехсот лет греческое искусство пополняет коллекцию прекрасных мальчиков, в камне и бронзе. Мы не знаем ни одного из них по имени. Старомодному родовому имени «Аполлон» присуща некоторая мудрость, так как одинокий, самостоятельный курос — аполлоническая идея, освобождение взгляда. Его нагота полемична. Архаическая кора («девушка») всегда одета и функционально нагружена, одной рукой предлагая чашу для приношений. Курос героически стоит обнаженный во всей своей аполлонической внешности и зримости. В отличие от двухмерных статуй фараонов, он открыт для всестороннего обзора и восхищения. Не царь и не бог, просто юный человек. Божественность и величие нисходят на прекрасного мальчика. Богоявление секуляризовано, а личность ритуа-лизируется. Курос воплощает собой первый культ личности в истории Запада. Он — идол культа красоты, самопорожден-ная, а не династическая иерархия.

Курос принес странные плоды. Из его дерзкой ясности и цельности замысла возникла вся великая греческая скульптура, к IV столетию — и женская, и мужская. Эллинское искусство распространилось по всему Восточному Средиземноморью, превратившись в искусство эллинистическое. Из него выросло средневековое византийское искусство Греции, Турции и Италии с его строгими мозаичными иконами Христа, Богородицы и святых (рис. 14). Итальянское Возрождение начинает с заимствования византийского стиля. Таким образом, существует прямая художественная связь между архаическими греческими куросами и полнофигурными изображениями святых на итальянских алтарях и в витражах готических кафедральных соборов. Гомоэротическая живописность проходит полный цикл в популярной итальянской теме, теме святого Себастьяна, прекрасного полуобнаженного юноши, пронзенного фаллическими стрелами (рис. 15). Стрелы — пронзительный агрессивный западный взгляд, солнечные лучи стреляющего Аполлона. Греческий курос, наследующий холодный аполлонический взгляд Египта, создал великое западное единение секса, власти и личности.

В Греции прекрасный мальчик был вечно безбородым, невзрослеющим. Возмужав, он становился любителем таких же мальчиков. Подобно христианскому святому, греческий мальчик был мучеником, жертвой природной тирании. Его красота не должна была иссякнуть и поэтому изображалась аполлонической скульптурой в полном расцвете. До нас дошло множество горшков, черепков и надписей, прославляющих такого-то и такого-то калос, «прекрасного», — кокетливая публичная похвала мужчине от мужчины. Довер показывает, что критерий изображения мужских гениталий был противоположен теперешнему: маленький, невыразительный пенис оценивался как модный, большой — как вульгарный и скотский. Даже могучий Геркулес наделен гениталиями мальчика. Поэтому, несмотря на весь свой политический патриархат, Афины нельзя считать — отвратительное слово — фаллократией. Напротив, греческий пенис отредактирован: восклицательный знак заменен тире. Прекрасный мальчик желанен, но сам не вожделеет. Он обитает в досексуальном или надсексуальном измерении, в мире греческого эстетического идеала. В соответствии с нормой, его взрослый поклонник мог стремиться к оргазму, тогда как сам он не испытывал даже возбуждения.

Прекрасный мальчик — отрок, остановившийся между женским прошлым и мужским будущим. Я. X. Ван ден Берг утверждает, что XVIII век изобрел отрочество10. Действительно, некогда дети принимали на себя взрослую ответственность решительнее, чем сегодня. Католики, например, считают, что моральная ответственность начинается в семь лет. После первого причастия нас уже ожидает либо адская бездна, либо райские высоты. На деле кризисы становления идентичности порождены романтиками Руссо и Гете. Но Ван ден Берг не прав, считая отрочество целиком современным явлением. Его увидели и формализовали в искусстве еще греки. Греческая педерастия преклонялась перед эротической притягательностью юношей таким образом, который сегодня наверняка привлек бы внимание полиции. Дети осведомленней и извращенней, чем хотелось бы думать родителям. Я согласна с Брюсом Бендерсо-ном, что дети могут выбирать и, разумеется, выбирают. Юноша на пороге полового созревания — мечтательный и отстраненный, в постоянном переходе от энергичности к вялости. Он — мальчик-девочка, мужественность, мерцающая и затуманенная, словно отразившаяся в замутненном осколке старинного зеркала. Дж. 3. Эглинтон ссылается на образы юношеского «расцвета» в греческой поэзии: «Юноша в расцвете представляет собой синтез мужской и женской красоты»11. Чуть более зрелые эфебы приобретали серьезность, сохраняя полуженственное очарование. Таково очарование Аполлона-возничего с фронтона храма в Дельфах, бронзового Аполлона из Чатворта или сидящего перед надгробием эретрийского воина с белого леки-фа. У этих юношей определенно античное греческое лицо: высокие брови, волевой прямой нос, девичьи полные щеки, пухлый капризный рот и короткая верхняя губа. Лицо Элвиса Пресли, лорда Байрона и привлекательного маньеристского голубого мальчика Бронзино. Фрейд отмечает андрогинность греческого юноши: «У греков, у которых в числе инвертированных встречаются самые мужественные мужчины, ясно, что не мужественный характер мальчика, а телесное приближение его к женскому типу, так же как и женские душевные свойства его, робость, сдержанность, потребность в посторонней помощи и наставлении, разжигали любовь в мужчине»12. Похоже, что некоторые мужчины, особенно блондины, сохраняют юношескую красоту и в зрелости. Они формируют бессмертную категорию гомосексуальной ориентации, которую я называю топосом Билли Бадда, цветущую, деятельную и эфебическую.

Прекрасный мальчик — греческий ангел, божественный гость из аполлонического царства. Его чистоту открыл, не имея такой цели, Джозеф Кэмпбелл в негативной критике Афин эпохи V века до н. э.: «Все, что мы читали о них, содержит прекрасную юношескую атмосферу переливчатых вечных небес, атмосферу, не тронутую вульгарной серьезностью гетеросексуального обязательства вести простую жизнь. Также и искусство прелестных полнофигурных ню, при всем своем изяществе и очаровании, в конце концов нейтрально, как голос поющего мальчика». Кэмпбелл цитирует похвалу Генриха Циммера «гетеросексуальному вкусу» и йогической ментальности скульптуры хинди: «Греческое искусство произошло из визуального опыта; искусство хинди — из практики циркуляции крови»13. «Нейтральное» Кэмпбелла — пустота, моральное ничто. Но андрогинность прекрасного мальчика зрима и возвышенна. Возьмем сравнение самого Кэмпбелла — «голос поющего мальчика». В Сера-фимовской записи «Реквиема» Форе* обычное женское сопрано заменяют дисканты хора Королевского колледжа 8—13 лет. Алек Робертсон стремится в своей рецензии выразить такие чувства, для которых единственно подходящим является язык религии: голоса мальчиков «придают исполняемой ими партии незабываемое сияние и спокойствие, недостижимое