Личины сексуальности - Палья Камилла

э.), обозначившие начало и конец периода классических Афин. Вдохновленное победой над персидскими захватчиками поколение Эсхила создало формальное совершенство классического искусства и архитектуры — красоту и свободу мужской скульптуры, величественные, но гуманистические пропорции Парфенона. «Орестея» прославляет триумф Аполлона над хтонической природой. Спустя пятьдесят лет, после упадка и разрушения Афин, Еврипид возражает на каждое аполлоническое притязание Эсхила. «Вакханки» — последовательное опровержение «Орестеи». Построенный Афинами аполлонический дом разрушен волной хтонической сверхсилы. Пришелец с Востока Дионис победил там, где потерпели неудачу персы. Культ неба рухнул, сменившись культом земли.

Эсхил делает античную легенду рода Атридов метафорой рождения цивилизации из варварства. С его точки зрения, история — прогресс, в этом отношении он первый либерал. К несчастью для женщин, прославленному «Орестеей» идеалу афинской демократии необходимо было поражение женской власти. Современные читатели, возможно, не уловят дерзости провинциального патриотизма Эсхила: он превращает свой родной город (во времена «Илиады» — обыкновенная деревушка) в центр гомеровской саги подобно тому, как американский поэт заставил рыцарей Круглого стола эмигрировать в Нью-Йорк. Но Эсхил прав. Наступающим десятилетиям суждено было стать решающим моментом мировой истории, временем творческого взрыва, сопровождающегося узаконенным женоненавистничеством. Женщины не играли никакой роли в высокой афинской культуре. Они не имели права голоса, не могли посещать театр или, беседуя о философии, прогуливаться по стое. Но мужская ориентация классических Афин неотделима от их гения. Афины велики не вопреки, но благодаря своему женоненавистничеству. Мужская гомосексуальность играла сходную роль катализатора во Флоренции эпохи Возрождения и в елизаветинском Лондоне. В такие моменты отношения мужчин отличаются любовной напряженностью вследствие уверенности в себе и временной убежденности в победе над матерями и природой. Два с половиной тысячелетия западной культуры подпитываются грандиозными успехами гордого гомосексуализма, достижениями небольших групп мужчин, покоривших фантастические высоты в течение нескольких лет, насыщенных возбуждением и вызовом.

«Орестея» резюмирует историю: движение от природы к обществу, от хаоса к порядку, от чувства к разуму, от мести к правосудию, от женщины к мужчине. Отец убивает дочь; жена убивает мужа; сын убивает мать. Кто виноват, кто невиновен? Рассмотрев встречные иски, афинский суд проголосовал вничью. Равный счет нарушен Афиной, воительницей-андрогином, неожиданно подтвердившей мужское право на том основании, что она рождена без матери, только отцом. Покровитель Афин — вооруженная женщина, энергичное женское естество, лишенное хтонической сокровенности. Афина запечатывает чревный космос матери-природы. Она заключает «Орестею» в обоих смыслах слова, тогда как Клитемнестра открывает ее. Афина — аполлонический ответ на преследующую каждого мужчину загадку женщины.

Первые слова вожделеющей мужчину Клитемнестры призывают древнюю силу плодородной «матери отрадной»5 («Агамемнон» 265) — ночи. Она отстаивает женские права, главенство матери над сыном и жены над мужем. В отличие от Гомера, Эсхил превращает Эгисфа в альфонса, в супруга, подчиненного богине-царице. Мстящие Клитемнестре адские фурии — демонические духи культа земли, черные, как их мать ночь. Они безобразны. Они оскорбляют взгляд. Фурии — увенчанные змеями ведьмы с гноящимися глазами. Аполлон и его жрица не в силах вынести их вида: он изгоняет их обратно, в их обиталище, где «выкалывают очи, рубят головы, / Камнями поражают, четвертуют, рвут, / Скопят, увечат, с долгим воем корчатся /

Посаженные на кол»6 («Эвмениды» 186—190). Фурии появляются из царства дионисийского sparagmos или ритуального расчленения. Хтоническое уничтожает форму и упраздняет взгляд. Фурии жалуются на отсутствие уважения со стороны олимпийских «богов новых», молодых богов-выскочек. История вырывается из-под власти природы. Солнечный глаз Аполлона освободился от матери-ночи.

«Орестея» дает понять, что общество — защита от природы. Все умственно постижимое — институты, предметы, индивиды, идеи — результат аполлонического прояснения, принятия решения и действия. Западная политика, наука, психология и искусство — создания высокомерного Аполлона. Из века н век с переменным успехом западный разум старался удержать природу на почтительном расстоянии. Сексистский переход от матриархата к патриархату в «Орестее» увековечивает неизбежное восстание любого воображения против природы. Без этого восстания мы как вид были бы обречены на упадок или застой. Хотя даже противостояние не позволяет нам уйти слишком далеко. Но любое соперничество с судьбой богоподобно.

Сексизм «Орестеи» — первая ударная волна греческого концептуализма. В искусстве и архитектуре налицо египетский формализм медленно развивавшихся на протяжении архаической эры каменной колонны и скульптуры. Внезапно из физики до-сократиков возникает философия. Аполлоническая трилогия Эсхила открывает золотой век классицизма. Греческая трагедия — умозрительная клетка, в которой заключен основатель театра Дионис. В пьесе тревога вынуждает замереть варварскую протеевскую энергию Диониса. В конце «Орестеи» очищенные от хтонического фурии становятся эвменидами, «благими», благосклонными стражами Афин. Греческая трагедия — аполлоническая молитва, усмиряющая безнравственные природные желания. Она действенна лишь тогда, когда в обществе царит согласие. Когда же равновесие теряется, трагедия распадается. Дионис — просачивающийся сквозь щели общества туман.

После 431 года до н. э. Афины подрывают чума, неудавшая-ся сицилийская экспедиция и поражение от Спарты в Пелопонесской войне. Идеализм и миссионерские настроения уходят. Аполлоническая определенность и совершенство более невозможны. «Вакханки» Еврипида, возникая из охвативших Афины растерянности и самокритики, сатирически переиначивают «Орестею»: побежденная Эсхилом хтоническая природа воспрянула со страшной силой. Дионис вызывает оползень в Фивах, месте действия величайшей пьесы Софокла. Еврипид заново осмысливает главные утверждения своих предшественников. Тиресий, в пьесе Софокла предупреждавший Эдипа о необходимости обрести аполлоническое просветление, теперь предупреждает Пенфея о необходимости иных действий. Тиресий — сексуальный путь движения главного героя к разрушению. Двадцатичетырехчасовое преображение Эдипа из сверхмужествен-ного героя в искалеченного страдальца повторяется преображением Пенфея из самодовольного молодого щеголя в трансвестита и далее в растерзанный труп.

«Орестея» открывается сигнальными огнями, перелетающими от вершины к вершине, из Трои в Аргос. Придуманные Клитемнестрой, чтобы узнать о падении Трои, они — пламя неистовства, связывающее ту войну с этой. Это смертоносная цепь причинности, кровная линия трех поколений дома Атридов, подобно попираемому Агамемноном красному ковру, это поток его собственной крови. Световой сигнал — это и поэтическое пламя, переходящее от Гомера к Эсхилу, культурная смена жанров: от эпоса к трагедии. Третья пьеса «Орестеи» открывается зеркальным отражением первой. Передача через время: жрица Аполлона Пифия передает право владения Дельфами от матери-земли Аполлону, от культа земли — культу неба, предвещая равновесие между фуриями и олимпийцами. Превосходные возвышенные, систематические и исторические ходы Эсхила пародируются «Вакханками». Греция снова принимает огонь из Азии, но он нужен для светопреставления, не для эволюции. История движется вспять, цивилизация возвращается в природу. Дионис ведет варварские орды мародеров: сегодня — Фивы, завтра — вся Греция. Издеваясь над Пифессой Эсхила, Тиресий пророчит, что Дионис перепрыгнет двуглавую гору Дельф. «Вакханки» — тигель