Личины сексуальности - Палья Камилла

народной мудрости откровенно признают морскую сущность женщины. Сленг называет женские гениталии «бородатым моллюском». Неприличные футболки и лозунги на бамперах связывают потребление рыбы с мужественностью. Студенты старейших университетов Новой Англии в недавнем прошлом обменивались следующими выпадами, нацарапанными разными почерками на стене библиотеки: «Женщины пахнут рыбой! Мужчины пахнут калом! Нравится ли женщинам запах рыбы? Пахнет ли рыба женщиной? Нравится ли рыбе пахнуть женщиной?»

Бог жидкостей Дионис управляет сумеречной безлюдной землей, наполовину погруженной в воду. Нойманн отмечает лингвистическую,£вязь между словами немецкого языка: Mutter, «мать»; Moder, «трясина»; Moor, «топь»; Marsh, «болото» и Меег, «океан»29. Хтонические миазмы висят над женщиной, как изливающее чуму на Эдиповы Фивы грязное облако. Миазмы — предназначение женщины к воспроизводству, соединяющее ее с первобытностью. Бегунья Артемида вырывается из своего облака на аполлонический дневной свет. Излучение Артемиды — воинственное самовооружение, отказ от власти мужчин. Сартр говорит о слизи или тине, le visqueux («липкость»), о «субстанции между двумя состояниями», о влажном и «женственном дыхании», о «жидкости, увиденной в кошмаре»30. Слизь Сартра — болото Диониса, плотская грязь рожающей матки. Здесь нет зрения, потому что нет глаз. Солнечный факел Аполлона погашен; сердце творения слепо. В природном женском чреве-мире нет ни объектов, ни искусства.

Дионис — всеобъемлющая тотальность материнского культа. Ничто не вызывает у него отвращения, поскольку он содержит все сущее. Отвращение — аполлоническая реакция, эстетическое суждение. Отвращение всегда указывает на некоторое несовпадение с материнским началом или отклонение от него. Гюисманс говорит о «влажном ужасе» нечистого женского тела31. Я докажу, что эстетизм XIX века, видение сверкающего кристаллического мира, оказывается бегством из хтонического болота, в которое природолюбец Вордсворт ненароком завел романтизм. Эстетизм настаивает на аполлонической линии, отделяющей предметы друг от друга и от природы. Отвращение — аполлонический страх перед исчезновением границ. Эрнст Джонс говорит, что обвинение Гамлетом своей матери свидетельствует о «том почти физическом отвращении, которое является таким характерным проявлением чрезвычайно „вытесненного" сексуального чувства»32. Да, Гамлет борется против соблазна эдипова кровосмешения. Но все мы совершаем кровосмешение с матерью-природой. Гамлет поносит разнузданную мать, готовую «целоваться среди навоза» с пухлым королем (III, 4). Растолстевший мужчина — упомянутый йыше беременный неповоротливый клоун. Или же он — раздувшийся труп в саду, изысканно поджаренное мясо к королевскому свадебному столу. Гамлет, подобно всем сыновьям всех матерей, растолстел, как «грузный куль мясной». Его первый монолог — странная цепь ассоциаций со скрытой хтонической логикой: он переходит от убийственного самоуничижения к мыслям о том, что мир — это «одичалый сад, / Где нет прохода. Низкий, грубый мусор / Глушит его»', — и заканчивает мрачной визуализацией сексуальной жизни его матери под «простыней крово-смешенья», под потными, грязными тряпками, одновременно свивальниками и саванами — покровами рождения и смерти матери-природы (I, 2). Пьеса насыщена дурными запахами. Зловоние исходит не только от неотомщенного трупа, но и от женской prima materia", влажной основы органической жизни, и Гамлет сопротивляется ей с истинно декадентским отвращением.

Другая женская уборная, еще одно болото секса и грязи: странная поэма Джонатана Свифта «Уборная леди». Другой мужчина — любовник, ненавистник, вуайерист, вторгающийся в покинутое нами убогое чрево-мир. Скользкое от отходов, яда и чудодейственных мазей. Свифт не разделяет отвращения своего главного героя: «Отверг бы я Королеву Любви, / Появись она из вонючей тины?» Венеру приносят в город сточные воды. Свифт подтверждает правильность предложенной мною идентификации моллюска и болота. Поэт с аппетитом станет вкушать моллюска, в то время как главный герой — давиться тошнотой Сартра. Будуарное болото Свифта, возможно, происходит от «Комоса» Мильтона, где леди приклеена к своему заколдованному креслу, запачканному липкими выделениями. Это дионисийская смола, рыбный женский студень, мертвящая сила тяжести парализующей Медузы. Пол определяет нам место. Из слизистого болота леди освобождает нимфа воды, возникшая из «погруженных в сон зыбей», аполлонического царства чистоты, ясности и видимости. Чистота Мильтона «надежней брони оберегает», она подобна «нимфе стрелоносной», она похожа на амазонок Спенсера33. Целомудрие — всегда победа Аполлона над Дионисом. Это освящение объекта, изъятого из сырой липкой текучести хтонической природы. Сцилла или Харибда: скользкая женская смазка женщины — прямая дорога в ад короля Лира, где гибнут оба пола.

Дионисийское опошлено спорщиками 60-х, превратившими его в игру и протест. Косячок на линии сторожевого охранения. Секс в оживленном месте. Частичный возврат в младенчество. Но великий бог Дионис — варварство и грубость матери-природы. Сравнивая орфическое и олимпийское течения в греческой религии, Гилберт Марри говорит: «Эти вещи — боги или формы богов: не вымышленные бессмертные, но „Вещи, каковые они есть", вещи совершенно внечеловеческие и вне-этические, дарующие человеку блаженство или разрывающие его в клочья, нимало не потревожив свой покой»34. Дионис освобождает разрушая. Дионис — не удовольствие, но — боль-наслаждение, мучительное рабство телесной жизни. Любому дару он назначает цену. Дионисийская оргия заканчивается увечьем и расчленением. Неистовство менад омыто кровью. Настоящий дионисийский танец — разрывающее на части запредельное вращение. Резкие ударные акценты Стравинского,

Марты Грэхем4 и рок-музыки — космические залпы чистой силы, контузящие человека. Дионисийской природе свойственны катаклизмы. Наше тело — языческий храм, оплот варварства против иудео-христианской души, или сознания. Про современного алкоголика, ползающего на четвереньках, стоная и непроизвольно блюя, пословица говорит, что он «поклоняется фарфоровому богу». Когда хтонические спазмы тела побеждают, в нас вторгается Дионис. Матка сокращается при менструации и родах — кулак Диониса сжимает наши внутренние органы. Рождение — взрыв, бурный каскад спазмов, выбрасывающий нас в реку крови. Мы лишь инструменты, на которых играет природа. Приглашение к дионисийскому танцу — вынужденное согласие с жизнью в рабстве у природы.

Принцип насилия дионисийского культа — sparagmos, по-гречески «разрывание», «раздирание», «кромсание» и также «конвульсия», «спазм». Тело бога либо его человеческого или животного заместителя разрывается на куски, которые съедаются или разбрасываются, как семя. Омофагия, ритуальное поедание сырой плоти, — ассимиляция и интериоризация божественности. Древняя мистериальная религия основана на подражании богу в ходе богослужения. Каннибализм — перевоплощение, примитивный театр. Вы — то, что вы едите. Иси-да собирала разбросанные по земле части тела расчлененного Осириса, возводя на месте каждой находки алтарь. Накануне своего задержания Иисус разламывает для своих учеников пасхальный хлеб: «Примите, ядите, сие есть тело Мое» (Матф. 26:26). На каждой христианской службе облатки и вино превращаются в потребляемые паствой Тело и Кровь Христовы. В католицизме это превращение понимается не символически, а буквально. Преображение суть каннибализм. Дионисийский sparagmos — экстаз сексуального возбуждения и сверхчеловеческой силы. Попробуйте разорвать купленного в гастрономе цыпленка руками! — а ведь