Личины сексуальности - Палья Камилла

Аргосе — мужчины носили женские покрывала, а женщины — мужскую одежду. На праздник Геры на Самосе мужчины одевались в женские мантии, украшали себя браслетами, ожерельями и золотыми сетками для волос. В свадебные ночи на Косе жених облачался в женскую мантию. В Спарте бритоголовая невеста носила мужскую одежду и обувь. В Аргосе невеста надевала фальшивую бороду.

Некоторые греческие предания о героях содержат трансве-стивные отступления. Сверхмужественный Геракл порабощен амазонкой Омфалой, заставляющей его носить женскую одежду и прясть шерсть. Этот эпизод был закреплен культом Геракла на Косе, предписывающим жрецам носить женские платья. Приехавший в Афины молодой Тесей ошибочно принят за девочку и осмеян толпой простолюдинов. Все объяснения бесполезны! Тогда герой в доказательство перебрасывает колесницу через конек крыши. Величайший греческий воин Ахиллес начинает свой жизненный путь в женском платье. История о том, как Одиссей нашел его среди женщин на острове Скирос, напоминает племенные обряды инициации, в ходе которых группа мужчин вторгается на женскую половину, чтобы увести оттуда мальчика во взрослую жизнь. Полигнот изобразил переодетого Ахиллеса на пропилеях Акрополя, а Еврипид создал на эту тему несохранившуюся пьесу «Скиросяне».

И тогда и теперь ритуальный трансвестизм — драма женского владычества. Существуют религиозные смыслы любого переодевания женщиной — хоть в ночном клубе, хоть в спальне. Надевающая мужскую одежду женщина просто претендует на место в общественной жизни. Но надевающий женские одежды мужчина ищет Бога. Он вспоминает, как наблюдал за матерью, совершающей будуарный ритуал перед зеркалом. Матери и отцы — это две разные категории. Отцовство коротко, материнство долго, ибо земля — мать, вечно меняющая наряд: зеленый на коричневый, коричневый — на черный. Библия осуждает трансвестизм как бесспорное проявление азиатских материнских культов. Языческая традиция до сих пор жива: карнавал в Рио-де-Жанейро, «Марди гра» в Нью-Орлеане, праздник Нового года в Филадельфии и повсеместный канун Дня Всех Святых. Маскарад Хэлоуина — оберег, изображение покойников в их главную ночь с целью изгнать призраков. Возможно, древний трансвестизм тоже умиротворял. Все сексуально гротескное или преступное в нашей культуре в другом месте может иметь символическое значение. Фрэзер рассказывает о племенном обычае севера Новой Гвинеи, который состоял в том, что гениталии убитого мужчины поедала старуха, а гениталии убитой женщины поедал старик. «Возможно, они стремились лишить пола и обезвредить опасного призрака»24. В первобытной жизни секс — религия, и наоборот. Христианство так никогда и не упразднило ритуальный театр секса.

В таком случае трансвестизм Диониса символизирует его радикальную идентификацию с матерями. Я связываю это с традицией ассоциировать Диониса с водой, молоком, кровью, соком, медом и вином. Римский и ренессансный Вакх — не более чем бог вина, но греческий Дионис управляет тем, что Плутарх называет hygra physis, влажной, или жидкой, природой. Как полагает Фарнелл, Дионис представляет «жидкое начало в вещах»25. Дионисийская текучесть — невидимое море органической жизни, заполняющее наши клетки и объединяющее нас с растениями и животными. Наши тела — вздымающийся и волнующийся первичный океан Ференци. Я считаю hygra physis Плутарха не свободным потоком, но застойной водой, сочащейся, капающей или скапливающейся в тканях и полостях тела жидкостью. Hygra physis — зрелое женское тело, которое я называю гендерной тюрьмой. Женский опыт погружен в текучую среду, наглядно представленную менструациями, родами и лактацией. Отеки — скапливание жидкости — проклятие женщин, тяжкие объятия Диониса. Набухание в мужском организме — утверждение обособленности предметов. Эрекция архитектур-на, устремлена к небу. Женское разбухание, вследствие насыщения кровью или водой, — медленное, гравитационное, аморфное. В борьбе за человеческую идентичность мужское набухание — инструмент, а женское — препятствие. Полное женское тело — губка. В критические моменты менструации или родов оно пассивно замкнуто в своем состоянии, переживая волна за волной приливы дионисийской силы.

Бывают посвященные в женский опыт мужчины. К примеру, белый цирковой клоун — андрогин женской полноты. Судя по силуэту, он беременен. Запинающийся, спотыкающийся, избиваемый, он — не действующее, но лишь претерпевающее воздействие набухание. Мой следующий пример: парализованный пассивным обжорством патологически тучный мужчина теряет мужественность. Тучный мужчина как полый сосуд женщины сатирически рисуется принцем Хелом, называющим Фальстафа «дармоедом бессовестным... грязной кадушкой с салом... полнокровным трусом, сокрушителем конских хребтов и кроватей, этой непомерной горой мяса»3 («Генрих IV», часть II, 4). В «Эмблемах» (1635) Фрэнсис Кворлз" распространяет эти образы на природу, упрекая тучного мужчину: «Твоя кожа — пузырь, раздутый водянистой опухолью; / Твоя плоть — трясущееся болото, насыщенная желчью трясина» (I, 12). «Болото» и «трясина» — мое хтоническое болото, сырое первичное месиво земли и воды, идентифицируемое с женским телом. Полнота — текучесть, господствующий дионисийский принцип. Карл Штерн диагностирует как «карикатуру на женщину» противоречие себе невротического мужчины, «позиция которого по отношению к жизни была позицией ограждения и сдерживания с тенденцией к непродуктивному накоплению, к своего рода бесконечной беременности материального разбухания, которая никогда не закончится творчеством или „рождением"». Он называет этот синдром «безысходным накоплением»26. Такова болезненная мужская беременность, застойное заплывание жиром разума, а не тела. Возможно, это — профессиональная болезнь ученого, описанная Джордж Элиот в образе разочарованного мифографа Кейсабона из «Миддл-марча».

Женское хтоническое болото Диониса населено безмолвно копошащимися беспозвоночными. Я полагаю, ^то наложенное на женщин табу оправдано и что позорной «нечистотой» менструация обязана не крови, но маточным сгусткам в крови. Первобытное болото, изобилующая водорослями и бактериями теплая матрица природы, засорено менструальным белком. Символизирующая болото пища: сырые устрицы в раковинах. Уже двадцать лет назад я заметила, насколько сильные чувства возбуждает этот деликатес, к которому мало кто равнодушен. Обычные реакции — от экстаза до отвращения. Почему? Моллюск — микрокосм женской hygra physis. Он так же возбуждает эстетически и физиологически, как менструальный белок. Примитивная бесформенность сырых моллюсков открывает чувственный доступ к некоторому опыту архаического болота.

Венера Боттичелли плывет к берегу на половинке раковины. Сексуальная любовь — глубоководное погружение в безвременное и стихийное. Дж. Уилсон Найт говорит: «Жизнь возникла из моря. Наши тела на три четверти состоят из воды и мыслей, спрессованных из соленых вожделений»27. Тело женщины пропахло морем. Ференци говорит: «Женская генитальная секреция у высших млекопитающих и у человека... обладает определенно рыбным запахом (пахнет селедочным рассолом) согласно описаниям всех физиологов; этот запах вагины вызван тем же веществом (триметиламин), которое обусловливает запах гниющей рыбы»28. Я убеждена, что потребление сырых моллюсков — латентный куннилингус, который многие считают отвратительным. Есть моллюска, только что убитого, почти живого, — варварство, любовное погружение в холодный соленый океан матери-природы.

Сортирные рисунки и надписи во всей своей неувядающей