Личины сексуальности - Палья Камилла

покровитель поэзии, он привлекал художников, как прекрасный юноша — гомосексуалистов. Афине уделили гораздо меньше внимания. А ведь она доминирует в «Одиссее» и она покровительствовала классическим Афинам, взирая на них глазами двух статуй-колоссов на Акрополе. Не скажешь, чтобы замечательная языческая идея богинь-амазо-нок была популярна в христианское время.

Мне хотелось бы доказать, что Афина — ровня Аполлону. У нее нет ни соперниц, ни последовательниц. Хотя она кинема-тографичнее всех прочих греческих богов, кино никогда не обращалось к ее образу. Она массивна, но подвижна, величественна как силой духа, так и физической силой. Она символически нагружена: могущественный воодушевитель, сверхдетермини-рованный своим долгом (рис. 10). Гилберт Марри говорит: «Афина — идеал, идеал и тайна; идеал мудрости, беспрестанного труда, идеал почти устрашающей чистоты»10. Отто вторит ему: «Современник, и особенно северянин, должен привыкать к светящейся ясности ее формы постепенно. Ее яркость врывается в нашу туманную атмосферу с резкостью почти устрашающей»11. Афина — луч резкого белого света, холодная языческая вспышка солнца. Ослепительность Афины опасна. Схваченный ею за кудри, Ахиллес у Гомера узнает ее сразу: «Страшным огнем ее очи горели»12. Аполлонические олимпийцы — глазобоги, живущие, предвещающие и воздействующие силой агрессивного западного глаза.

Начиная уже с самого странного своего рождения Афина проявляет сложную сексуальную раздвоенность. Гесиод рассказывает, что, опасаясь, как бы его беременная первая жена Ме-тида не выносила сына, превосходящего его силой, Зевс проглотил ее целиком. Афина затем появилась головы Зевса, и ее выход, по некоторым сведениям, был облегчен ударом молота Гефеста или Прометея. Вероятно, роль Метиды введена для того, чтобы объяснить древнейшую легенду о рождении Афины из головы Зевса. Возможно, андрогинная Афина — так и невыно-шенный Метидой младенец мужского пола. Афина рождается из агрессии. Ей приходится силой прокладывать путь наружу. Удар молота — это также и ее воля, как удар кулака по столу. Мы говорим, что мысль «поражает» нас или, на жаргоне 60-х, что у нас — «проблеск» понимания. Афина — тяжеловесно думающий Зевс, движущийся ужасными исполинскими шагами примитивной индукции. Зевс — к тому же еще и гермафродит: он обладает силой самооплодотворения и порождения, или силой концепции, а это слово как по-английски, так и на латыни означает и зачатие, и постижение. Египетский Хепри, мастурбирующий перводвигатель, изображается свернутым в кольцо уроборосом, его ноги касаются головы, а из нее выпрыгивает крошечная человеческая фигурка. Так, может быть, и Зевс — тоже первичный мастурбатор, ласкающий самого себя, как он ласкал бы потом свою сестру Геру. Амазонка Афина — бесстыдная пена божественного себялюбия. Грегори Зильбург сравнивает рождение Афины с ритуалом кувады', в ходе которого отец после рождения ребенка строго соблюдает постельный режим и становится предметом заботы, как если бы собирался разродиться. Приводя шизофренические фантазии о ребенке, выходящем из головы или пениса, Зильбург заключает, что мифы о рождении Афины и Диониса порождены «завистью к женщине», мужской завистью к женским способностям, по его мнению более ранней и «психогенетически старшей и потому более фундаментальной», чем обнаруженная Фрейдом зависть к пенису13.

Сексуальная двойственность Афины выражена и в ее мужском снаряжении. Афиняне ошибочно понимали эпитет Пал-лада как «угрожающая оружием» (pallo, «умею обращаться» или «угрожаю»). В «Илиаде» она побеждает бога войны, сбив его с ног каменной глыбой. Зевс дает ей взаймы свое собственное оружие, в том числе «огромное тяжелое копье» и наводящую ужас эгиду, а она носит ее как шаль. Эгида, обрамленная змеями козлиная шкура, — след хтонического насилия. Возможно, она представляет змеевидную молнию, разрывающую грозовую тучу. Я считаю эгиду олимпийской, но еще не аполлонической. Это значит, что она наследие самого раннего культа неба, в котором небеса были примитивными, таинственными, смутными, а не рациональными и прозрачными — темно-багровыми, а не голубыми. Священное животное Акрополя, великий змей Эрихтоний, легендарный царь Афин, свернулся кольцом с обратной стороны щита Афины. Иногда ее изображают бросающей змея как копье. Возможно, змей — ее мужское alter ego, фаллическая проекция. Он сопровождает ее изображения как остаток ее раннего воплощения в качестве минойской богини растительности.

Становясь аполлонической, Артемида утрачивает все признаки своего хтонического происхождения. Афина, напротив, полна символами варварства, и первый из них — голова горгоны на ее груди и щите. Фрейд говорит, что этот «символ ужаса» делает Афину «женщиной недосягаемой и отвергающей все сексуальные желания, — поскольку она показывает ужасающие гениталии Матери»14. Безмятежная девственность символически выражена через хтоническое безобразие: Мильтон разрешает эту несообразность, определяя «щит со змеинокосою Горгоной»' в руках Минервы как божественную эмблему сурового взгляда Чистоты («Комос», 447—450). Суровый взгляд — фаллическая визуальная агрессия.

Разработанная иконография Афины, так сильно отличающаяся от эмблематической простоты других олимпийцев, отражает сверхъестественность богини, ее силу, преодолевающую ограничения пола. Ученые сравнительно мало интересовались ее доспехами трансвестита. Повсеместно принята теория Мартина Нильссона, что Афина — доэллинское божество, ставшее дворцовой богиней микенских воителей. Поэтому она, как защитница цитадели, облачалась в доспехи. Но установление происхождения не объясняет дальнейшего постоянства образа. Афина не снимает доспехи и через пять столетий после исчезновения микенской культуры. Фукидид замечает, что афиняне первыми предприняли попытку ее разоружения. К. Дж. Херин-гтон описывает два совершенно разных варианта Афины, почитаемой на Акрополе: богиня Эрехтейона, миролюбивая богиня плодородия, сидящая и невооруженная; Афина Парфенос, девственная богиня Парфенона («храм девы»), стоящая или широко шагающая воительница в боевом снаряжении. Они, по-видимому, представляют ее воплощения соответственно как Афины Эрганы — покровительницы ремесел и ткачества и как Афины Промахос — передового бойца. В этом последнем качестве ее и изображают два колосса Фидия: статуя из слоновой кости и золота внутри Парфенона и ее, стоящий за стенами храма, двойник, чей сверкающий шлем можно было видеть с кораблей уже от мыса Суний.

Итак, хотя микенцы постоянно придавали Афине их собственный воинственный образ, ее минойский прототип был доступен для метафорического развития вплоть до периода высокой классики. Нам следует объяснить, почему в Афинах распространен образ вооруженной Афины, означавший далеко не только военную мощь. Как замечает Херингтон: «Когда мы обратимся к веку Перикла и Фидия, именно она будет призвана выразить высочайшие верования того времени»15. Зеркальный образ Афин, она — солнечный андрогин, совершенный телом, духом и взглядом. Сексуальная гибридность Афины очевидна уже у Гомера, превращающего ее появления в сексуальный маскарад. В «Илиаде» Афина спускается на землю четырежды как мужчина, один раз как гриф и шесть раз в своем собственном облике. В «Одиссее» она появляется восемь раз мужчиной, дважды девочкой, шесть раз самой собой. Порой она старый Ментор или Феникс, порой — прекрасный пастушок