Апогей пурпура и порчи - Павел Николаевич Корнев

Я соскочил с подоконника, взял плащ, вино и котелок, направился к двери.

— Они так просто тебя не отпустят! — прозвучало уже в спину. — Даже не надейся!

Кольнуло неприятное предчувствие, словно мысленно с правотой чокнутой девицы согласился, и я вернулся к столу, но ничего говорить не стал. Вынул из коробки шоколадную конфету, сунул её в рот и ушёл.

Глава 14

17–45

Обед прошёл в тёплой дружеской атмосфере: все ели молча, никто ни с кем не разговаривал, никто друг на друга не смотрел. Разве что Божана время от времени кидала полные презрения взгляды на Кабана, да ещё Догада украдкой пихала того локтем в бок, дабы не тянул суп с ложки.

Дарьян отобедал первым, после чего к себе уходить не стал и с независимым видом перебрался на диванчик. От десерта он отказался, а вот остальные отдали должное купленным мной пирожным — даже тётка Лилии чуток подобрела. Правда, не преминула сразу позвать:

— Поднимись, трудник!

При людях выяснять с ней отношения я не стал и беспрекословно поплёлся к лестнице, но вот уже на третьем этаже счёл нужным отметить:

— Я не могу дневать здесь и ночевать, сударыня!

— И не придётся, — заявила Божана. — Особенно ночевать!

— Тогда зачем я вам понадобился?

Ответом мне стал указующий жест на пентакль.

— Приступим!

Я мысленно ругнулся, прихватил с дивана подушку и трактат о врачевании порчи и уселся в центр пентакля. Так в нём пару часов и провёл, то читая, то медитируя, а как начало смеркаться и меня отпустили, к себе потянула Лилия.

— Да не стану я тебя соблазнять! — фыркнула она, когда я прикрыл за собой дверь. — Не бойся!

— Чего тогда?

— Перебрось мне мысленный образ своего атрибута! — попросила вдруг барышня. — Хочу понять, как его представляешь ты сам, а не как его видит тётушка.

— Зачем?

— Должна же я понимать, с чем именно имею дело!

Я задумался ненадолго, потом сказал:

— Сперва поклянись, что ни с кем пониманием моего атрибута не поделишься и не используешь это знание мне во вред.

— Тогда ты пообещай не распространяться о содержании наших с тобой бесед.

Ну и поклялись, да.

Сразу после ужина покидать дом я не стал и для начала спустился в подвал, заперся в каморке под лестницей, переоделся и походил там, свыкаясь с новым образом.

— Меня зовут… — задумался на миг, затем взмахнул рукой: — К чёрту! Никто меня не зовёт! Вот и к тебе сам пришёл! За Мокрым должок немалый остался, да сгинул он, бают. Но ты подряжал босяков его пасти!

Рука с револьвером вверх.

И так дальше, и так раз за разом. До ломоты в мышцах и саднящей глотки. С духом я работать не рисковал и застарелое поражение проклятием не изображал, решив для начала сосредоточиться на лицедействе. Нужно было разыграть всё как по нотам, чтобы комар носа не подточил. Слишком многое стояло на кону.

Когда поднялся наверх, наткнулся в прихожей на Дарьяна. Тому точно было любопытно, какого чёрта я столько времени проторчал в подвале, но он ещё был обижен, поэтому от расспросов воздержался.

— Как обстоят дела с формацией? — сам поинтересовался я у него.

— С этой-то? — буркнул в ответ книжник. — Закончим на седмице или в начале следующей.

Мы кликнули Кабана, чтобы запер за нами дверь, и покинули дом, а во дворе я спросил:

— Что ты знаешь о лиловом аспекте?

Дарьян пожал плечами.

— Порча, только нацеленная на самые низменные эмоции. Пурпурный аспект — это кровь и гниль. Фиолетовый — плоть и разложение. Лиловый — похоть и наваждение.

Я кивнул.

— Осторожней с Лилией.

Дарьян вспыхнул будто порох.

— Да она мне и даром не сдалась!

— Не о том речь. Просто если тебя вдруг к ней потянет, вспомни об этом разговоре.

Книжник передёрнул плечами, ну и разошлись в разные стороны. Не знаю, куда направился мой товарищ, а я завалился в съёмную комнату, растопил печь и поглазел чуток на особняк Сурьмы, а после лёг спать с ясным осознанием того, что время утекает, будто вода сквозь пальцы, но спешка лишь всё испортит.

Торопиться нельзя!

Вот так без малого следующие две седмицы и прошли. Являлся на ежедневные осмотры к Дане, наведывался в университет, позволял копаться в своём духе Божане, уделял время Лилии и боролся с искушением помочь ей с обманом родичей из младшей ветви, штудировал трактат о врачевании порчи и вживался в образ вернувшегося из-за моря ухаря, битого жизнью и траченого проклятием. А за день до полнолуния решил: баста! Нельзя больше тянуть и медлить, надо поторапливаться! Иначе опоздаю.

Впрочем, не бездействовал и до того: выбирался поздними вечерами из дома в образе престарелого головореза, гасил производимые духом возмущения, наведывался на Пристань и в Яму, посещал такие места, куда добропорядочному обывателю дорога была заказана, спрашивал о таких людях, коих лучше бы вслух и не упоминать вовсе. И пусть речи заводил исключительно об ухарях, много лет назад сгинувших на каменоломнях, зарезанных в глухих подворотнях или станцевавших с пеньковой вдовой, несколько раз меня пытались взять в оборот, однажды даже пришлось пальнуть в потолок, но ушёл чисто.

Попутно я наводил справки о Яне Простаке, известном также как Мокрый, Моряк и Боцман. Интересовался не только им самим, но и теми, кто вёл с этим пройдохой дела, а в последний день даже поспрашивал о Горане Осьмом. Подготовил почву — не подкопаешься. Проверять начнут — отыщут следы. Следы отыщут, меня — нет.

Утром я наведался в представительство школы Пылающего чертополоха, а затем по заведённому обычаю отправился на завтрак, вот только вместо привычного сборища застал в гостиной незнакомого молодого человека, севшего за стол в расстёгнутой лисьей шубе. Глаза его показались острыми и шершавыми, будто пошедшее трещинами бутылочное стекло, и оттенок у них тоже был — матово-стеклянный.

Что передо мной аспирант, я понял и сам, а выскользнувшая с кухни Догада шепнула:

— Родич Волота!

Семейное сходство было очевидным, да и незваный гость развеял последние сомнения, представившись:

— Волезар из дома Сорванных в агонии глоток!

Тон его ясно дал понять, что мне стоит если и не согнуться в раболепном поклоне, то впечатлиться до глубины души, но я лишь буркнул в ответ:

— Очень приятно, —