Апогей пурпура и порчи - Павел Николаевич Корнев

потом на Заречную сторону не пошёл и перво-наперво съел печёную луковицу, а затем окропил дешёвым ромом пальтецо. Ещё и хлебнул его, прополоскал рот. Полштофа крепкого пойла сунул в карман, взамен достал жевательный табак. Заранее репетируя лёгкую дрожь пальцев, развернул бумажку и сунул пластинку в рот, начал работать челюстями и тогда уже вышел на улицу. Сплюнул коричневую слюну и зашагал к мосту, постепенно вживаясь в образ престарелого ухаря, прожаренного южным солнцем и просоленного морскими волнами.

Фетровую шляпу опустил пониже, а как в очередной раз харкнул под ноги, так ещё и поднял шарф, полностью прикрыв им низ лица. Одни только глаза и остались на виду. А глаза — обычные.

Работал я и с духом — не просто закрыл исходящие от него возмущения и спрятал метку, но ещё и припорошил образовавшуюся пустоту эманациями тьмы, благо после седмицы упражнений стал чувствовать эту грань своего аспекта куда отчётливей прежнего. И вот уже не тайнознатец идёт и не странное существо, напрочь лишённое ауры, а бедолага с въевшимся в душу проклятием, застарелым и не слишком опасным. Не подкопаться, не опознать!

Крюк вышел изрядный, вышел к заведению Жилыча уже в густых сумерках, но выжига-ростовщик жил над лавкой и поэтому работал допоздна. По вечерам люди одолжиться точно так же приходят, а то и даже чаще нужду в деньгах испытывают. На Заречной стороне — так уж точно.

Шагал я медленно и вразвалочку, а поднявшись на крыльцо, ещё и постоял, отдуваясь. Распахнул дверь без стука, с опущенной головой прошёл в лавку, где за широким прилавком чаёвничал Жилыч. Через такой прилавок не перегнёшься и в шею ростовщику не вцепишься, а попытаешься — мигом костолом рядом окажется и залитой свинцом дубинкой врежет. Угу, и Карп, и его дубинка обнаружились тут же.

Магические искажения? Замер на миг, но ничего такого не уловил. Правда, мог и не почувствовать, поскольку поднятые щиты и окутавшая их чернота сказывались на восприятии не самым лучшим образом.

— Не подаю! — заявил при виде меня хозяин лавки.

— Не побираться пришёл, — с одышкой произнёс я чужим надтреснутым голосом, пересёк комнатушку и с облегчением плюхнулся на стул. Тут нисколько не играл — так нервишки расшалились, что даже ноги дрожать начали.

Сухонький ростовщик с чуть желтоватым костистым лицом и волосами вперемешку седыми и чёрными потянул носом воздух и скривился.

— Выкинь его! — приказал он костолому, но тот с места не сдвинулся, поскольку за миг до того моя рука достала из кармана револьвер.

— Бах! — глухо выдохнул я через шарф, взвёл курок, нацелил на Жилыча указательный палец и повторил. — Бах!

Ростовщик остался невозмутим. Отпил чая, попытался заглянуть под шляпу, спросил:

— Грабить пришёл?

— Нет, якорь тебе в зад! — хрипло хохотнул я, отвернулся, чуть приспустил шарф и сплюнул на пол комочек жевательного табака. — Кой-чего продать, — сказал, вновь прикрыв низ лица.

— Пушка тогда зачем?

Рука с револьвером начала дрожать, упёр её в прилавок.

— За такие вещи чаще сталью и свинцом платят, а они мне без надобности. Золотишком возьму, хех-хе…

Прервался перевести дух, и Жилыч предупредил:

— Краденого не скупаю!

— Пасть захлопни, выжига! — ласково потребовал я и цыкнул на слегка изменившего свою позу костолома. — Замер, краб! Шелохнись ещё, и пальну!

— Начнёшь стрелять, и сам тут ляжешь, — резонно заметил Жилыч.

— Зато быстро! — оскалился я и перешёл к делу: — Ладно, посмеялись и будет! Был у меня закадыка: Ян Простак. Слышал?

Ростовщик и бровью не повёл, невозмутимо бросил.

— Нет.

— Он же Морячок, он же Мокрый, он же Боцман…

— Не знаю такого!

Я эти уверения пропустил мимо ушей и продолжил:

— Привёз он кое-чего в Черноводск на продажу пару лет назад да сгинул с концами. Ни слуху ни духу.

— Бывает! — хмыкнул Жилыч, по-прежнему не выказывая ни обеспокоенности, ни заинтересованности.

— Ну вот и решил я эту крысу сыскать, а оказалось — и не крыса Мокрый вовсе. Легавый за его голову награду стребовал.

Это я проверил и потому знал наверняка: деньги Горан Осьмой получил за мертвеца. Не потащил во дворец правосудия живым — прикончил, дабы утаить ото всех «Трактат о путях неведомых».

— Утомил! — досадливо поморщился ростовщик. — Говори, чего надо, или проваливай!

— Сказал же: денег надо! — рыкнул я, и слова продрали глотку, меня скрутил приступ отнюдь не наигранного кашля — показалось даже, будто ещё немного и лёгкие выхаркаю. Оно и немудрено: всё ж для убедительности понемногу пережжённой в черноту небесной силой выдыхал.

Пока приходил в себя, держал револьвер на весу, и пусть ствол его заметно подрагивал, Карп дурить не рискнул. Решил, наверное, что сам дуба дам. И не угадал.

— Ты, выжига, босяков малолетних подряжал за Мокрым следить. Это я наверняка знаю, ибо болтливы и хвастливы они безмерно, а ещё всё подмечают. На разыскном листе моего дружочка срисовали, ну и не удержали языка за зубами. А я прознал…

Жилыч спокойно выслушал меня и пошёл в отказ:

— Не было ничего такого.

— Ну ты ж не для себя Мокрого искал! — Я попытался усмехнуться, но вновь закашлялся. — Ты парочке ухарей услугу оказал. Вот они босяков и настропалили! Книга им нужна была! Книга, в которой и у меня доля имеется!

— Уходи! — потребовал ростовщик. — Я с жульём дел не имею!

— Так я без претензий! — чуть сбавил я напор. — Не вымогать пришёл, а продавать. Книга та ухарям не досталась, её охотник на воров к рукам прибрал. Босяк и об этом разболтал, прежде чем сгинуть…

Чем дольше я ломал комедию, тем сильней меня била нервная дрожь, в какой-то момент даже возникло опасение, что сорвусь и всё испорчу, но обуздал эмоции, продолжил рассказ:

— Охотник на воров тоже пропал. Искали его многие, да не нашли. Никто ж о книге не знал. Ну а я ухватил ниточку. Седмицу на то убил, но — отыскал концы!

Жилыч заинтересованности не выказал и тут, точнее — попытался её скрыть.

— Да о какой книге ты всё толкуешь? — ворчливо пробрюзжал он.

Клюнул! Как есть — клюнул!

— Книгу мы за морем в храме антиподов… отыскали, — произнёс я, запнувшись на последнем слове, но сделал это напоказ, с откровенной усмешкой. — Такую с другой не спутаешь: костяные