Кратчайшая история Франции - Колин Джонс

Горькое социальное отчаяние, выраженное во французском хип-хопе, периодически выплескивалось в коллективное насилие. В 2005 г. гнев достиг предела, когда гибель двух подростков, загнанных полицией на электроподстанцию в парижском пригороде Клиши-су-Буа, привела к трем неделям беспорядков по всей стране. Бунты вспыхнули более чем в 300 местах, нанеся огромный ущерб сотням зданий, сопровождаясь массовыми поджогами автомобилей и человеческими жертвами. Тогдашний министр внутренних дел Николя Саркози назвал бунтовщиков «отбросами», явно не стремясь успокоить страсти. Не помогли и последовавшие рефлекторные антииммигрантские меры.

В подобных обстоятельствах участие Саркози в войнах памяти привело к пагубным последствиям: закон 2005 г. о признании вклада французских колонистов в историю Франции. Похвала новым «законом памяти» положительных сторон колониализма – подачка избирателям-«черноногим», симпатизирующим Национальному фронту, – вызвала всеобщее возмущение. Формулировку отозвали год спустя. В 2017 г. кандидат в президенты Эммануэль Макрон назвал французскую колонизацию Алжира преступлением против человечности. Но если он думал, что ставит точку в старых спорах, то ошибался.

В 2015 г. городское насилие обрело зловещий характер, когда в январе были убиты журналисты скандально-дерзкого сатирического журнала Charlie Hebdo. А в ноябре того же года теракт в концертном зале «Батаклан» унес жизни более ста молодых людей. Насилие шокировало еще и тем, что исполнителями были не иностранные террористы, а по большей части радикализованные граждане Франции и Бельгии. Эти события усилили ярость ультраправых против иммигрантов и потрясли весь мир, о чем свидетельствовали массовые демонстрации в поддержку жертв.

Вольтер и Шарли

11 января 2016 г. на площади Республики собралось полтора миллиона человек, чтобы почтить память жертв терактов 2015 г. в Париже. Массовая демонстрация солидарности также утвердила принцип свободы слова, впервые провозглашенный Францией в эпоху Просвещения. Внезапно возник ажиотажный спрос на переиздания вольтеровского «Трактата о веротерпимости» (1763). Казалось, сквозь века тень Вольтера провозглашает: «Я – Шарли».

Идентичность в эпоху неопределенности

Самоанализ, последовавший за парижскими терактами, затронул глубинную ностальгию, тлевшую во французской культурной жизни с 1970-х гг. Едва закончилось «славное тридцатилетие», как бестселлер Алена Пейрефитта «Французская болезнь» (1975) положил начало жанру самокопания, расцветшему в последующие годы. Тоска по золотому веку экономического роста и социального прогресса присутствовала во всем: от политики и промышленности до разговоров об утрате Францией места в мировой литературе, философии и культуре.

«Деклинизм» объединил авторов всех политических взглядов, оплакивавших «французское кораблекрушение», «неумолимый упадок» Франции, «поражение французской мысли», «падение Франции», «закат французской культуры» и так далее. Критики обвиняли французское государство в отказе от статуса великой державы, в предательстве исторической роли защитника национальных интересов и идентичности как внутри страны, так и за рубежом. Особенно их возмущала готовность государства уступать групповым интересам. Французский республиканизм, заявляли они, должен быть неуязвим для любых форм «коммунитаризма» (communautarisme).

Термин «коммунитаризм», появившийся в 1980-х, но вошедший в обиход лишь недавно, обозначает то, что в англоязычных странах назвали бы мультикультурализмом или политикой идентичности. С середины 2010-х его тесно связывают с идеей «вокизма». В американском контексте «быть woke» означало бдительность в вопросах социальной справедливости и неравенства. Но во Франции – как и в Британии – вокизм стал уничижительным обозначением любого мнимого морализаторства. Считалось, что le wokisme маскирует групповые интересы и угрожает свободе слова и равенству.

Политику приоритетной поддержки образования в бедных, этнически разнообразных районах яростно атаковали как коммунитаристскую.

Как показывают эти примеры, антикоммунитаризм быстро распространился от политики и культуры на биологию и сексуальность. Под удар попали и права женщин. Так называемый закон о паритете 2000 г. требовал, чтобы политические партии включали 50% женщин в избирательные списки. Но несмотря на первоначальный рост женского представительства, женщины продолжают сильно отставать от мужчин в оплате труда и карьерном росте как в политике, так и в других сферах общественной жизни. Движение #MeToo, которое с 2017 г. во Франции шло под хештегом #BalanceTonPorc («сдай своего свина»), поначалу получило народную поддержку. Но вскоре оно стало мишенью правой критики и общественной реакции во главе со знаменитостями вроде бывшей кинозвезды Катрин Денёв.

«Враг внутри»

Недоверие к политике идентичности и мультикультурализму обострило проблему национальной идентичности. Обвинения в коммунитаризме обрушились на мусульманскую общину, всколыхнув конфликт о платках 1989 г. Во имя священного республиканского принципа секуляризма коммунитаризм стал оружием против любых намеков на особое отношение к мусульманам. Идеологи ультраправых отождествляли ислам с исламизмом, утверждая, что религиозный фундаментализм захватывает французскую нацию.

Марин Ле Пен, принявшая в 2011 г. руководство Национальным фронтом от отца с целью «детоксикации» бренда, сравнила мусульман, молящихся на улицах, с нацистскими оккупантами. На протяжении 2010-х популистский журналист и телеведущий Эрик Земмур еще больше накалял обстановку возмутительными нападками на «внутреннего врага». В своей версии деклинизма – широко читаемой книге «Французское самоубийство» (2014) – он обрушился на властные элиты за следование «феминистской, эгалитарной повестке идентичности», которая ставит страну на колени. Он поносил поколение мая 68-го и с поразительной дерзостью защищал действия режима Виши и Петена в отношении евреев.

В 2021 г. Земмур полностью принял теорию «великого замещения» ультраправого идеолога Рено Камю, согласно которой существует заговор с целью заменить коренных французов нетерпимыми мусульманами. Подлинная Франция, утверждал он, ослаблена декадансом и разложением и может рухнуть под натиском «исламистской» угрозы. В 2022 г. президентская кампания Земмура потерпела крах. И все же белый супрематизм открыто вернулся во французскую политику, а центр тяжести общественных дебатов сместился еще правее.

Цена жесткой экономии

Государство уже обвиняли в подчинении французских интересов «англосаксонской» экономической философии неолиберализма. Кризис еврозоны, спровоцированный масштабным банковским крахом 2008 г., усилил критику как неолиберальных идей, так и самого Европейского союза. В последовавшее десятилетие экономических потрясений уровень жизни большинства населения резко упал.

На деле французское правительство оказалось менее подвержено идеям невмешательства в экономику, чем утверждалось. Первые меры президента Николя Саркози по спасению банков и масштабной поддержке пострадавшего бизнеса вполне соответствовали французской дирижистской традиции. Однако из-за огромных расходов у правительства оказалось мало возможностей и желания предпринимать более широкие действия. Жесткая экономия стала новым девизом.

Правление и правоцентриста Саркози с 2007 г., и мягкого, лишенного харизмы социалиста Франсуа Олланда с 2012 г. оказалось фатально отравлено последствиями политики жесткой экономии. При всех расхождениях в конкретных вопросах оба придерживались бюджетной ортодоксии – и дорого за это заплатили. Что необычно для Пятой республики, ни один из них не удержался на второй срок. В 2012 г. Саркози проиграл во втором туре, а в 2017 г., учитывая общественное мнение, Олланд снял свою кандидатуру.

Народное недовольство обрушилось на политическую систему серией совершенно неожиданных ударов. Первым стала победа полного аутсайдера