И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Климов заканчивал незавершенную работу Шепитько: это она вас утвердила?

— Нет, был утвержден Шакуров, но когда Лариса погибла, за это дело взялись Элем и Герман, брат его. Элем считал, что я для него как талисман, и он пригласил меня. Я не считаю, что Шакуров не справился бы с этой ролью, он актер замечательный и талантливый, но сыграл бы совсем другое. Климов считал, что нужен другой Воронцов — тот, который сам все понимает, ненавидит то, что делает. Я играл Воронцова как уничтожителя этих деревень вроде Матеры, но сознательного уничтожителя, с душой. Абсолютно бесовская натура: все знает — а топит.

— Но ведь на месте этих деревень в самом деле могло получиться что-то...

— Я крестьянин, у меня крестьянские корни, и поколения никакого промежуточного у меня не было. Я и сам пережил это все. Я родился на хуторе, там было пять домов всего хуторян, и перед войной было такое распоряжение — хутора надо уничтожить, потому что они рассадник кулачества и индивидуального сельского предпринимательства. А надо всех в колхоз! Поэтому хутора разрушали, а тех, кто там жил, отправляли в большие села жить, туда, где сельсовет и так далее... Я родился в домике, в хатке на хуторе. Вот приехали рушить, а я грудной был. И мама упросила, чтобы сарай и печь оставили. Переселилась к свиньям, коровам в сарай, дом разобрали, увезли, и они в сарае пребывали — с отцом, со мной и братом моим. Когда один раз ехал агроном проверять поля, смотрит — что такое? — стоит печка, дым идет, дом разрушен... Он подъезжает: «А вы чего тут делаете?» — «А мы живем тут, вот сарайчик, мы рабочие совхоза». Он распорядился, чтобы в совхозе дали комнату. Так что я от отца и матери уже знал, что это такое и чем пахнет.

— Слушайте, но ведь второе разрушение оказалось немногим гуманнее. Когда советская власть рухнула, лучше-то не стало.

— К сожалению, богаче для некоторых стало, а лучше не стало.

— Я хочу вернуться к «Ключу без права передачи». Это у вас первая была более-менее заметная большая роль.

— Ну, не первая, но — заметная.

— Вы там директор, который сначала выглядит как ренегат, а потом оказывается самый добрый и пристойный во всей этой компании.

— Там интересная тоже вещь была. Был другой актер, он уже снимался, Комитет по кинематографии его хотел. Асанова поснимала, потом с Комитетом они как-то договорились — и все-таки она настояла позвать меня.

— Умная была картина и славная очень. Про сектантский класс вокруг педагога-новатора. У нас мало снимают и говорят на эту тему, а она главная, сколько могу судить по школьному опыту.

— Там был свой секрет. Я никак не мог этого директора придумать — почему он, такой сначала малоприятный, в конце концов их всех перетянул, почему он оказался сильнее этой учительницы с ее высокомерием. И я придумал ему судьбу: ведь тогда проводили специальные наборы в школу, пусть он будет бывший военный, пусть его откомандировали туда! Я был патриот, да и остался, в общем. Армию любил. Мне показалось, что его надо играть как такого усталого солдата — а дальше покатилось. Там еще и пьеса сильная, конечно, — Георгий Полонский был человек замечательный.

— Я вас не могу не спросить про «12» Михалкова. Какие от нее ощущения? Многие воспринимали этот фильм как манифест, многие — как фарс, а что это для вас?

— Для меня... я скажу словами Валентина Гафта. Он снимался там тоже, и когда подошел день зарплаты — он и говорит: зарплату? нам?! Это мы должны платить за мастер-класс. Это был театр, вот как МХАТ когда-то организовался — враз, мгновенно. Репетировали бесконечно. Сценарий вот такой толщины, перечень возможных ошибок — еще толще. Михалков все просчитал, начиная от реквизита и заканчивая светом, ничего не проходило мимо Никиты Сергеевича. Без него даже карандаш на столе у заседателей не появлялся.

— А вам самому не обидно, что у вас откровенно фарсовая роль, с этим капаньем в уши, хотя я и уверен, что вы это сами придумали...

— Придумал-то я... Но он говорит: «Сыграй мне хохла». Я говорю: «Никита, ты Валентину Иосифовичу говори — ты назначил его на роль еврея, а меня на роль хохла. Ведь это неинтересно, когда собака играет собаку или кот кота. Искусство — когда кот играет собаку и наоборот. Давай мы поменяемся, Гафт сыграет хохла, а я сыграю еврея!» Притом он знает украинский, на Украине воспитывался...

— Кстати об Украине. Вы за тамошней ситуацией следите, раз вы еще и харьковчанин, и жили там?

— Ну да, все так... Знаете, как ребенок плачет: «Мама, мама моя, куда моя мама девалась?» — «А какая она у тебя, красивая?» — «Неееет, рябаааая, нос кривоооой, мааама, где моя мааама...» Вот какая уж есть, но ведь мама.

— Вы взялись бы как-то определить украинский характер?

— Ой, это космос, я вам скажу. Представим нацию в виде человеческой фигуры. Там очень хорошее туловище: добрый, наивный и чистый народ. Но если Юлия Тимошенко накрутила себе искусственную эту косу, изображая Лесю Украинку, то они верят: «Все — это Леся Украинка!» Туловище замечательное, а голова гниловатая. И это тело — оно локтястое очень. В Киев пробиваются самые локтястые, самые зубастые.

— А Харьков — альтернативная столица.

— Харьков — вообще самый первый университетский город в России, университет был первый в Харькове. Интернациональный город, студенческий, не знаю, с чем и сравнить его... Это большой Обнинск, огромный наукоград. А Киев — локтястый, зубастый, все в начальники хотят. Знаете, как в анекдоте: пополнение прибывает в армию. Русский спрашивает: «Где тут у вас мастерские, где спиртом моют детали?» Еврей приходит, говорит: «А где у вас здесь штаб?» Украинец: «А де тут у вас на сержанта учат?» Вот киевляне так.

— Скажите, вот вы — мощный театральный актер, с настоящей харизмой, чего уж тут. Вам не скучно без регулярного театра, где вы могли бы каждый вечер на сцену выходить?

—