И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

не должно быть иллюзий, потому что Путин вверг ее в глубокую, почти безнадежную спячку. Я выступаю за отставку Путина потому, что каждый день его пребывания у власти — это еще одна ступенька вниз, еще одно сужение горизонтов, ослабление интеллекта, растление общества. Путин заключил с обществом пакт — в обмен на бюджетные подачки он отнял гражданские свободы. Именно поэтому ему не нужны репрессии: он даже не попытался ограничить личную свободу, отнять, допустим, заграничные паспорта или регламентировать выезд... Потому что пакт именно таков: личная свобода — есть, пиши и говори что хочешь. Но прав — нет, в том числе и права потеснить власть на захваченных ею местах. И вот сегодня вся перемена тренда заключается в том, что до людей постепенно доходит: личная свобода без гражданской довольно иллюзорна. Ни одно слово ничего не весит. Ни в чем нет смысла. Такая ситуация комфортна далеко не для всех. Большинству она отвратительна. Она ведь сопровождается нагнетанием ненависти в обществе, всей этой сурковщиной — ситуация с Олегом Кашиным показывает это ясней ясного, и реакция президента тут определит многое. Если будет реальной. Сегодняшняя тенденция для путинизма — отчетливый «даун». Кроме того, я верю в символические акции. В августе этого года мы с Кохом сходили на Эльбрус. И укрепили на самой высокой точке России вымпел «Россия без Путина».

— Зачем?!

— Тебе сколько?

— Сорок два.

— Ребенок, когда тебе будет пятьдесят, ты поймешь, что тебе необходимо срочно что-то доказать себе и окружающим. Что ты еще что-то можешь. Мы с Кохом доказали. Мы вползли на Эльбрус и установили вымпел «Россия без Путина», и, прикинь, рядом не было почти ни одного омоновца. Правда, воздуха тоже почти не было. Вот тут-то я и понял, что когда в стране окончательно не станет воздуха — можешь мне поверить, его осталось немного, — при выборе между Путиным и воздухом Россия предпочтет все-таки остаться без первого.

2010

Алексей Петренко

Петренко — актер-миф. Это не значит, что заслуги у него мифические, а репутация преувеличенная. Напротив. Просто сначала о нем заговорили, а потом увидели. Вот, есть гениальный украинский самородок, которого Климов нашел для Распутина, он чуть с ума не сошел, играя в «Агонии», и замысел был именно в том, чтобы его до этого никто не знал, — грандиозный артист явился, так сказать, с нуля. Но «Агония» лежала на полке, доступная немногим избранным и демонстрируемая изредка на фестивалях. Петренко снимался, сыграл Петра в «Арапе» у Митты, директора в асановском «Ключе без права передачи», Воронцова в климовском же «Прощании». И любая картина, в которой он участвовал, магическим образом приобретала масштаб даже от эпизодического его появления. В чем тут дело — сказать затруднительно, но, кажется, и на первый выбор Климова повлияло исходящее от Петренко ощущение фольклорности, не в частушечно-ансамблевом смысле, а в самом что ни на есть первичном. Входит герой предания, сильный, непредсказуемый, ни в какие рамки не укладывающийся, и веет от него той первобытной мощью, которую он сам склонен прятать, чтобы вписаться в мир, но куда же ее денешь? Никогда не знаешь, что он скажет или сделает в следующую минуту. Возраста у него нет. Он может играть интеллигента в пятом поколении, дворянина, хоть царя, — но сам он по преимуществу мужик, лучшая иллюстрация к этому таинственному и амбивалентному понятию. Строго говоря, его тема в искусстве и есть мужик во власти — в эту парадигму вписываются и Петр, и Распутин, и все сыгранные им директора-начальники. Вдобавок у него есть аура тайны — снимается редко, в театре почти не играет, а уж уговорить его на интервью практически нереально. Этот разговор, например, организовал «Dewars»: Петренко поучаствовал в «Дьюаристских чтениях» с балладой о Робин Гуде на украинском языке.

— В чем смысл именно такого выбора? Вы решили напомнить богатым о том, что на всякого богатого есть Робин Гуд?

— Да просто в моей библиотеке оказалась такая книжка, история Робин Гуда на украинском языке. Кстати, обстоятельно и интересно написанная: просто искал, что бы прочесть, снял с полки и увлекся. Я по-украински читать не думал, решил, что переведу, но на бумагу заранее не перевел, а по ходу, с листа, — стал запинаться. У меня украинской практики нет сейчас, хоть я мовой и владею абсолютно: последние сорок лет я говорю на русском языке, я стал забывать слова — хотя в среде восстановился бы сразу. Как-никак я первые 18 лет прожил на Украине, десятилетку закончил и еще два года работал. Плюс высшее образование у меня — Харьковский театральный институт.

— Как получилось, что Климов вас выцепил для «Агонии»?

— Кружным путем. Он дружил с Алисой Фрейндлих, уже утвержденной на роль Вырубовой, фрейлины при другой Алисе — императрице. На тот момент она была женой Игоря Владимирова и ведущей актрисой театра Ленсовета. И Климов захаживал иногда в театр. Однажды вечером — шли уже пробы, картина в запуске, — он пришел на спектакль «Преступление и наказание», а я играл Свидригайлова там. Думаю, это самая интересная роль из всего Достоевского — самая просторная, скажем так. У него уже были намечены актеры на главные роли, все прославленные, с регалиями: Ромашин уже был царь. Оставался только вопрос о Распутине. Пробовал он Евстигнеева, Маркова, Ульянова...

— Евстигнеев мог играть Распутина?!

— Мог, есть пробы его.

— Но как? При его росте?

— Так и Распутин был чуть выше среднего, он невысокий был. Климов увидел моего Свидригайлова и стал спрашивать Алису: «А что это такое, кто это у вас такой? Я хочу встретиться с ним». И вот они приехали с оператором Леонидом Калашниковым в Ленинград, вызвали меня, я пришел, они сели напротив меня и стали допрашивать, вот как вы сейчас.

— Как Климов вообще мог надеяться, что такая картина выйдет?

— Да ведь формально это — по сценарию — была политическая сатира. На царя, на царскую семью, на Распутина... Черная комедия. Откровенно издевательский был анонсирован фильм про этих людей, вполне советский. Они для маскировки так писали.

— Потому что в самом первом замысле предполагалась скорее