И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Я этого варианта не застал. Его не пропустили. Мне показали уже второй, утвержденный, гротескный. Мы сразу договорились, что политическую сатиру похерим, а будем снимать так, как считаем нужным. По сценарию картина была односерийная, но ясно было, что в одну серию не уложимся, и решено было с отпущенным количеством пленки снимать две. Стало быть, все приходилось делать с одного дубля. Случай редчайший. Были репетиции, конечно, и без камеры, и с камерой. И ощущение на площадке — почти как в театре, где у тебя нет возможности ничего переиграть. Там потрясающая была команда: Шавкат Абдусаламов, гениальный художник, он там и снялся, кстати; Калашников, да и сам Элем Германович, под себя подбиравший группу: звуковики, гримеры — все по высшему разряду. Открытий — режиссерских, операторских, монтажных — множество. И вот картина лежала десять лет. Формально — «полка». Но за это время ее пересмотрели многие-многие. И правительство ее смотрело, и кинематографисты, операторы в том числе, и все эти новшества в других фильмах использовали. Так что когда вышла «Агония», было, боюсь, некоторое разочарование. «Вот, мы это уже видели в таком-то фильме, а это в таком-то...»

— Не скажите. Ощущение сенсации было — такая эпопея, такие слезы в конце...

— Ну, дай Бог.

— Я хочу спросить еще об одной легендарной фигуре — там ведь министра Хвостова играл гипнотизер Владимир Райков, человек, внушающий пациентам, что они великие художники, и когда они под гипнозом рисуют — получается нечто неописуемое...

— Ну, на съемках он к гипнозу не прибегал. У него же была там своя контора... лаборатория, где он учил людей, и я бывал у него там, и впечатление, конечно, сильное.

— Вы не поверите, но я там был как раз во время вашего визита. Это на Бронной где-то. И нас, гостей, студентов тогда, он пробовал загипнотизировать, но я внутренне сопротивлялся изо всех сил, и ничего у него не вышло.

— А я и не пытался. Короче говоря, он был утвержден на Хвостова, но у него не было передних зубов, он несколько шипел и шепелявил. Ему за счет группы сделали зубы. Он надел зубы, стал красивый такой, раньше были торчащие два зуба впереди — один там внизу, два вверху, — а тут все тридцать два сияют. Но когда их сделали, пропала вся гипнотическая сила, вот это пришепетывание таинственное. Так что он потом их вынул. Климов же серьезно к теме относился, ему важно было понять, что такое Распутин, чем он таким действительно владел. Пригласил еще Маркова, такой был гипнотизер, экстрасенс. До съемок еще. Проверял вообще мистическую атмосферу группы и актеров. Приглашен был даже Вольф Мессинг.

— А что — он верил в такие штуки, Климов?

— Не знаю, насколько верил, но Маркова позвали именно на предмет проверки моих гипнотических способностей. Он взял такую железную колобашку, дал мне в руку, я ее держал-держал, потом он ее Климову совал в руку, спрашивал: «Покалывает?» Климов говорил: «Покалывает». «Ага, хорошо. Хорошо». Мессинг был совсем другой — вот в его случае я, пожалуй, допускаю чудо. Мы с ним закрылись, он сказал: «Все уйдите», все разбежались сразу, и где-то час десять мы с ним на киностудии «Мосфильм» в комнате группы беседовали. У меня от него было светлое и приятное ощущение, интеллигентный западный человек. Я ведь перед ним был мальчишка, 32 года мне было, а он разговаривал как с равным, рассказывал о Сталине, о Берии... И я раздухарился, решил, что я тоже, в общем, чего-то могу: он жаловался, что у него болели очень ноги...

— Он их при одном побеге сломал...

— Да, рассказывал так. Хотя, по-моему, там еще закупорка была... Говорит, не могу ходить, врачи ничего не могут сделать. Я стал рассказывать ему, как лечить: лопух там, на ночь медом смазывать... То есть стал нагло ему советовать! Он был человек интеллигентный, кивал: да, спасибо, спасибо.

— Вы знаете, что сейчас Депардье играет Распутина в совместной картине?

— Слышал, да. Значит, он и теперь интересен, не все просто с ним.

— Не все? Вы не думаете, что он был просто шарлатан?

— Как же шарлатан? Пересмотрите фильм... Он был... я вам одним примером отвечу и не буду больше распространяться. Сейчас поднимают вопрос о канонизации его, есть много людей, которые стараются для этого. Почему? Царская семья — они канонизированы заграничной церковью. Так что еще очень и очень подумать надо, может ли у святых духовником быть шарлатан. Он был во всяком случае человек неординарный. Впечатление, которое он производил на людей, зачастую весьма неглупых и с крепкими нервами, — говорит за себя. Я уж не напоминаю про то, что он — единственный, кто мог останавливать кровь у несчастного гемофилика Алеши. Ни голландские, ни немецкие врачи ничего не могли, а он останавливал.

— Вы его успели все-таки немного полюбить в процессе работы?

— Не то что полюбить... Знаете, ведь актер не имеет права играть — и разоблачать своего героя. Это неправильно. Он должен защищать. Это все равно что я вот стал бы сейчас говорить о себе всякие дурные вещи вслух или наедине с собой постоянно думать, какой я гад. Долго бы я так вынес? Или Сталин ложился бы спать и на сон грядущий сам себе говорил: какой я гад, сколько я уничтожил людей! Человек перед собой себя оправдывает. И если будете его судить — не сыграете, это уж поверьте.

— Мне представляется, что лучшая картина Климова — это «Прощание», и в ней у вас роль помощнее, чем в «Агонии». Почему сегодня, когда русской деревне еще хуже, снять такую картину не могут?

— А потому, что другого калибра сейчас режиссеры. В кино победил калибр, приближенный к клиповому, и масштаб личности уменьшился. Мы ведь прошли через два уничтожения — сначала в семнадцатом, потом в восьмидесятые. Порода собак считается испорченной, если породистая собака соединилась с непородистой, и опять надо по новой выводить, это ж сколько поколений пройдет, чтобы эту подмесь растворить! Мы прошли через два таких смешения, два фактических уничтожения всего лучшего, — чего тут ждать?