И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Видимо, оно означает что-то вроде «Ты мне небезразлична».

— Да, и при этом с важным смысловым оттенком: «Хорошая погода, да?»

— Вам хоть раз приходилось кадрить девушку способом, запечатленным в клипе «Гитар»?

— Клип снимался на моей даче, а «жигуль-копейку» для этой цели предоставил друг брата. В России вообще чрезвычайно крепки всякие дружески-родственно-одноклассные связи, поэтому клип был сделан с миру по нитке, совершенно бесплатно и без участия хоть одного профессионального кинематографиста. Это тем более удивительно, что профессиональный кинематографист в нашей компании имеется, это наш нынешний директор-организатор со сложной фамилией Иванов, и я даже писал музыку к его дипломному фильму — единственный случай, когда коллектив Петра Налича посотрудничал с кинематографом; подчеркиваю, мы открыты для предложений. Но этот самый Иванов как раз накануне съемок клипа улетел, и потому «Гитар» — продукт чистейшего, беспримесного дилетантизма и, я бы сказал, самородства. Так что судите сами — похож ли я на человека, зазывающего девушек в «жигуль» с криком «Джамп ту май ягуар». Не говоря уж о том, что я женат.

— Ну вот, вы женаты, а как же обожание зрительниц, как же гастрольные поездки, которые хоть изредка, но случаются и должны сопровождаться романами?..

— Это идет таким ровным, приятным отдаленным фоном: где-то какие-то девушки слушают и любят. Не обязательно же в каждом городе семью заводить! Кроме того, у нас Соколов разведен. Он находится в поиске.

— Сколько вы октав берете голосом?

— Две, стандартный теноровый набор.

— Но кажется, что больше...

— Это если я в порядке хулиганства перехожу на фальцет. Он не считается. Вообще же впечатление какого-то виртуозного владения голосом — в неаполитанских песнях, скажем, — основано на каком-то мифе, чьем-то отзыве, на сетевой репутации: я никогда не был вокалистом-виртуозом и не стремлюсь. Видимо, то, что мы поем легко и без натуги, создает ощущение некоторого избыточного профессионализма — спешу сообщить, что музыкальное образование у нас много ниже среднего. Неоконченная музыкальная школа.

— Вы поете цыганские песни — откуда это? Тоже корни?

— Корни тут растут из пластинки Сони Тимофеевой, в которую — и в Соню, и в пластинку — я в детстве был буквально влюблен. Что хотите со мной делайте, но это самая обаятельная, самая темпераментная исполнительница цыганских песен, которую дал миру театр «Ромэн». С этой пластинки полностью — дословно, хотя слов я не понимаю! — взята песня «Драго».

— «Драго» — как переводится?

— Друг, думаю. Или «дорогой».

— Почему у вас песен о дружбе даже больше, чем о любви? Неужели дружба для вас важнее?

— Я просто не понимаю, как может быть одно без другого. Если с женщиной нет дружбы, то есть сходства, взаимопонимания, надежности абсолютной, — откуда возьмется любовь?

— Чем вы сами объясняете взлет популярности этой вашей песни про гитару? Почему не другая — ведь у вас уже их было выложено не меньше десятка?..

— Она самая легкая, запоминающаяся до липучести, и вообще — почему не сказать, что она просто хорошая? Мы же не про все свои песни так говорим.

— А откуда вообще всемирная мода на этно, к которой, в общем, и вы как-то относитесь как популяризатор балканских традиций? Кстати, как вам Брегович, знакомы ли вы?

— Бреговича я люблю, лично не знаю, на концертах не был. Мода на этно — она, собственно, была всегда, цыгане, например, на волне этой моды покорили Европу, но в двадцатом веке, который вообще во многих отношениях был шагом не в ту сторону, — все это как-то съелось: начался культ города, всего рукотворного и умозрительного, а этническая музыка не то что была похерена, но стала достоянием фольклорных ансамблей. Слава богу, в музыке — да и вообще в мире — нет ничего окончательного, и в конце семидесятых пошел откат: людям захотелось энергии, драйва, органики, и это не только в музыке заметно, а и в литературе, и в кино, скажем. Этно дает усталому человеку источник диких, не вполне ему подконтрольных сил, слегка будит в нем зверя, напоминает времена, когда цивилизация еще не покрыла всю землю сплошным панцирем, — словом, это реакция на машинный двадцатый век. И рок сейчас будет этнически окрашиваться, да и уже, собственно...

— Есть в России исполнители, за которыми вы следите и которых особенно любите?

— Много, но на первом месте — тут, кстати, со мной согласны почти все в коллективе — «Мумий Тролль» в целом и Лагутенко в частности.

— Я совершенно не понимаю их песен...

— Но ведь запоминаете? Я одно время слушал «Морскую», альбом пятилетней давности, — и тоже слов не понимал, а потом вдруг заметил, что я их все помню наизусть. Как-то они западают в сознание, зацепляются там — значит, смысл и уж по крайней мере оригинальность в них есть. Бессвязный текст в мозгах не задерживается.

— Кстати, стихи для своих песен вы пишете сами?

— За крайне редкими исключениями — да, и находим в этом большое удовольствие.

— Вы легко соглашаетесь на корпоративы?

— Строго говоря, это и есть главный источник заработка. Мы можем себе позволить одно: не соглашаться играть в гостях у явно прикрученных, припальцованных, приплюснутых людей, но они почему-то и не обращаются. Главное преимущество нашей музыки в том, что она нравится людям вроде нас, так что свои как-то опознаются. Да, мы можем играть, когда люди жуют, — если вас это интересует. Я не испытываю ненависти к жующим людям, поскольку, во-первых, сам время от времени что-то ем, и иногда под музыку, — а во-вторых, хозяин барин. Как только выхожу на сцену в корпоративе, я перестаю себя чувствовать человеком и становлюсь инструментом. Инструмент пригласили поиграть, он отработал. Человеческие эмоции чаще включаются на концерте.

— После трагедии в «Хромой лошади» часть московских клубов закроется...

— Да, и притом лучшая часть.

— Как вы к этому относитесь?

— Двояко, потому что сам я человек не