Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

не был подвергнут никаким изменениям, как с внутренней, так и с наружной стороны» (ссылка на рапорт архитектора Н.Т. Стуколкина). Второе, в случае передачи дворца весь ремонт и содержание здания производились бы Психоневрологическим институтом[281].

По рапорту архитектора Стуколкина от 8 апреля 1910 г. в Петербургское Дворцовое управление Министерства императорского двора, дворец представляет собой «в течение долгаго времени неотапливаемое и необитаемое здание», первый этаж имеет 13 помещений, общей площадью 72 кв. сажени, второй этаж – 10 помещений общей площадью 49 кв. саженей. В первом этаже находятся два камина и одна большая изразцовая печь. Оконные переплеты в обоих этажах – летние и зимние. Все стены здания не штукатурены, наружная стена обита досками.

В полном отличии от действий будущих советских чиновников и профсоюзных функционеров Главного управления научными, художественными и музейными учреждениями Академического центра (Главнауки), архитектор Дворцового управления Николай Тимофеевич Стуколкин сделал вывод: «Для охранения Дворца от огня не следует производить внутри его никакой топки; и существующия топочные отверстия следует заделать; обогревание же его помещений возможно допустить помощию системы центральнаго водянаго отопления, котельное помещение котораго должно быть оборудовано в отдельно от дворца построенном каменном здании».

В заключение рапорта архитектор указал: до помещения во дворце упомянутого музея В.М. Бехтереву следует предоставить «разработанный во всех деталях проект [его] отопления»[282].

То ли у недавно созданного Психоневрологического института не оказалось свободных средств на содержание дворца, то ли проект его водяного отопления никак не мог материализоваться в нечто конкретное, вопрос стоял на месте.

Спустя почти год после письма В.М. Бехтерева инспектор по строительной части Кабинета Е. И. В., архитектор Высочайшего двора академик Александр Иванович фон Гоген (автор здания Суворовского музея и двух памятников Петру I) направил в Хозяйственный отдел Кабинета свое отношение. «Для отепления Дворца пришлось бы произвести в нем ряд капитальных работ, исполнение которых… придало бы ему совершенно иной характер». Ибо стены здания имеют ширину около 4 вершков (до 17 см), шесть входных дверей ведут непосредственно в комнаты и тамбуров при них не имеется; кроме этого, земля вокруг дворца принадлежит городскому самоуправлению. Поэтому, заключал архитектор, размещение во дворце музея «едва-ли можно признать удобоисполнимым»[283].

Спустя почти 14 лет сторожа при Екатерингофском дворце направили в отдел музеев Ленинградского отделения Главнауки письмо, в котором просили местком «позаботиться» об отведении для них «теплого помещения» или в одной из комнат дворца поставить печь: «негде погреться или согреть кипятку», сидят без обещанной теплой одежды с одними валенками на троих[284].

Пятого июня 1923 г. во дворце произошел первый по счету пожар.

В июне следующего года «Ленинградская правда» опубликовала заметку «на открытие б. Екатерингофского» парка, а ныне Сада 1-го Мая. Для анонимного автора дворец – «покосившееся, обгоревшее здание, с заколоченными окнами» – олицетворял «мрачное прошлое»[285].

В ночь на 27 октября 1925 г. полыхнул второй по счету пожар во дворце: сторож оставил без присмотра затопленную печь – выгорели две комнаты во втором этаже, пострадал большой зал на первом, лицевой фасад, крыша, чердак.

В ночь на 9 декабря того же года в результате третьего по счету пожара левая половина Екатерингофского дворца почти полностью выгорела изнутри.

Житель Молвинской улицы вспоминал: «Особенно запомнился пожар в Екатерингофском парке, когда горел там в 1926 году деревянный дворец Екатерины I. Как потом было установлено, его подожгли полупьяные ретивые большевики-„активисты“ Путиловского завода. Они решили проявить свою „ненависть“ к царизму и, подражая кампании по „свержению памятников царям и прихвостням“, подожгли дворец, ожидая одобрения и славы от себе подобных.

Деревянная постройка вспыхнула, как свеча, и горела ярким пламенем. При этом на наши, соседние с парком, дома сыпались большие головешки… Естественно, что все жители без устали и сна в течение суток поливали крыши домов водой из ведер, все время наполняемых в уличной колонке и подносимых к дому. Об этом пожаре еще долгие годы вспоминали жители Екатерингофа…»[286].

В начале июня 1926 г. Управление дворцами-музеями Ленинградского отделения Главнауки продало остатки дворца на слом.

Реки, мосты, пруды и каналы[287]

Бумажный канал

Канал, соединивший Екатерингофку с заводью (затоном) Таракановки, до утверждения ныне существующего в 1877 г., либо не имел названия, либо на картах и планах именовался Черная речка.

Название набережная Бумажного канала утвердилось в начале ХХ в.

Ширина канала с начала откосов в 1823 г. составляла 16 м. Вдоль правого берега проложили пешеходную дорожку. По откосу канала, у Екатерингофки, была положена деревянная лестница. По замерам 1911-1912 гг. ширина Бумажного канала от начала откосов составляла в среднем 12 м, длина каждого откоса – примерно 5 м, максимальная глубина канала (под Бумажным мостом) – 1,5 м[288]. На 1940 г. протяженность Бумажного канала (от Екатерингофки до Сутугина моста) составляла 662 м.

Согласно плану урегулирования Санкт-Петербурга (марта 1880 г.), под бичевник Бумажного канала должно было отойти безвозмездно от владельцев участков 0,6 га[289].

В 1896 г. Дума запланировала очистить канал на глубину в 7 футов и укрепить его берега от кромки воды по скосам вверх на полторы сажени «досчатой шпунтовой линией и круглыми сваями через 2 аршина, с насадкой» (общая протяженность укрепляемых берегов – 2,3 км).

Вид на Бумажный канал с Сутугина моста. Фото автора. 2013 г.

По описанию 1897 г., Бумажный канал на нескольких участках летом пересыхает, и обнаженное дно канала «имеет такой же вид как и берега; в него спускает свои нечистоты и грязные воды большая бумаго-прядильная фабрика Кенига, а также и дачи Екатерингофа, расположенные на его берегу. Благодаря отсутствию течения и ничтожному количеству воды, воды его загрязнены до крайности»[290].

Первого мая 1916 г. Зрячий (псевдоним И. Герсона) со страниц «Петроградского листка» задал вопрос: «О засыпке Бумажного канала и Таракановки вопрос поднимался не раз, но разве можно засыпать каналы и речки: чем же будут жить городские подрядчики, питающиеся починкой мостов?».

В марте 1928 г. Управление канализации и мостовых Отдела коммунального хозяйства Ленсовета, отвечая на запросы жителей района, ответило, что очищение Бумажного канала невозможно «по техническим соображениям» – в узкий проток не войдет землечерпалка[291].

Генерал-майор П.П. Базен

Бумажный мост

Проект однопролетного арочного моста принадлежал Б.П.Э. Клайперону, П.П. Базену и А.А. Бетанкуру.

Летом 1823 г. сваи были забиты под пять арок. Арки составлялись из кривых брусьев «вязанием». Стоимость возведения моста составила 17 299 руб. 42 1/2 коп. В наводнение 1824 г., по оценке М.П. Сакера, мост «здвинуло с места» на 2,5 аршина.

Уже в первые годы после своего появления мост именовался Лодеровым (Лодеровским) – по фамилии владельца дворового места, выходившего на левый берег Бумажного