Назад в СССР: Классный руководитель, том 8 - Евгений Алексеев

ассистент, — он показал жестом на девушку за пультом, — Дарья Николаевна будет снимать данные. Пожалуйста, начнём. Расслабьтесь, не думайте ни о чём плохом. Пожалуйста, Даша.

Девушка кивнула, принялась щёлкать тумблерами, вертеть ручками. И через некоторое время раздался треск, сбоку аппарата вылезла здоровенная лента с графиками. Михайлов приподнял её, просмотрел.

— Всё в порядке. Теперь, Олег Николаевич, я попрошу вас закрывать и открывать глаза. Реакция на зрительную стимуляцию. Прошу вас, Даша.

Я стал открывать и закрывать глаза, пока не услышал стрёкот аппарата: перьями он вновь вычертил кривые на длинной бумажной ленте, заставив её вылезти волнами сбоку.

— Хорошо, — удовлетворённо произнёс доктор. — Теперь мне хотелось бы, Олег Николаевич, чтобы вы выполнили несколько тестов. Тесты с первого по десятый.

Он подал мне канцелярскую папку, в которой я обнаружил напечатанные картинки к тесту IQ, на который я отвечал много раз. Я просмотрел каждый лист, выписал ответ, слушая музыку, которую ритмично исполнял этот аппарат.

Но когда передал врачу, он удивлённо заморгал, и я не сразу осознал, в чём дело.

— Что-то не так? — поинтересовался я. — Неправильно ответил?

— Да нет. Я просил вас ответить на первые десять тестов, а вы ответили на все.

— И? — не понял я. — Ответы неверные?

Врач подошёл к ленте, которая уже покрывала пол, оторвал её и стал всматриваться в исчерченные перьями кривые.

— У вас невероятная скорость решения задач. Вы раньше видели эти тесты?

— Раньше видел такие же. Этот конкретный тест IQ Айзенка. Его неверно называют определением коэффициента интеллекта. На самом деле он измеряет лишь логику испытуемого.

— Да, верно, — задумчиво пробормотал доктор, вглядываясь в графики. — Как вы относитесь к шахматам? Умеете играть?

— Умею. У меня первый разряд.

Говорить о том, что обыграл даже чемпиона ГДР по шахматам, не стал: решили бы, что я хвастаюсь. Тем более это было всего один раз и ни о чём не говорило.

Врач передал мне пачку листов с напечатанными там шахматными этюдами. Первые — самые простые, мат в три хода, в пять ходов. Тут я даже минуты не потратил на каждую задачу. Но потом они стали усложняться, все больше и больше. Хотя трудностей и это для меня не представляло. Я довольно быстро дошёл до последнего листка, написал рядом ходы, которые вели к победе и отдал Михайлову. Он затратил на проверку больше времени, чем когда я их решал. Несколько раз врач подходил к аппарату, внимательно разглядывал графики ритмов моего мозга. Качал головой, впивался взглядом в кривые, которые вычерчивал электроэнцефалограф, издавал какие-то странные мычащие звуки. Вернулся ко мне и жестом фокусника вытащил ещё один листок.

— Это миттельшпиль одной партии довольно высокого уровня. Сможете пройти эту партию?

Я взял из его рук лист и не удержался от улыбки — перед глазами возникла эта напряженная партия:

— Смысла нет, Егор Данилович. Я хорошо помню эту партию. Карпов-Корчной, матч претендентов. 1974-й год. Карпов выиграл белыми на двадцать седьмом ходу. Дайте что-нибудь другое, чтобы я мог сам решить.

Врач замер, недоверчиво оглядел меня, потом изрёк:

— Всё равно, напишите последние ходы этой партии.

— Пожалуйста. Белые: пешка e4-e5; чёрные: слон c6-d5; белые: пешка e5-f6; чёрные: чёрная пешка бьёт белую — e7-f6; белые: ферзь h6-h7; чёрные: король уходит g8-f8; белые: ферзь h7-h8. Шах и мат.

https://chessrussian.ru/shahmatnye-zadachi/hystory/?id=449406

Доктор рассматривал мои записи дольше, чем я их писал, затем поднял на меня взгляд; кадык подпрыгнул у него и опустился. Он покачал головой:

— Вы что, помните все шахматные партии? — изумился доктор.

— Только лучшие. — Я постарался растянуть губы в самую дружелюбную улыбку.

Он отошёл к аппарату, приподнял ленту, вновь рассмотрел все графики, зависнув над ней, будто под гипнозом. Вернулся ко мне с лицом, на котором читалась явная растерянность:

— Олег Николаевич, у вас не первый разряд, это уровень гроссмейстера.

— Ну, иногда чуть выше получается.

— Ваш мозг работает потрясающе.

Комплимент доктора вызвал у меня досаду: весь мой интеллект бессилен в борьбе за сердце Марины. В голове словно взорвалась граната, и осколки разлетелись внутри, боль обожгла, растеклась, как огненная лава.

И тут гудение аппарата начало нарастать, всё сильнее и сильнее, замигала лампа на потолке, а перья, что рисовали графики, будто спятили: заметались вверх-вниз, как бешеные, стали рвать бумагу.

Я различил в голове нестройный хор голосов: звучали они все вместе, одновременно, но я смог разделить их. И понял, что это мысли тех, кто находится со мной в этой комнате. Доктор думал: «Чёрт побери, этот парень или сумасшедший, или гений. А скорее всего, и то, и другое. Невероятная мощь мозговых волн. Фурор в нейрофизиологии…» Девушка у аппарата мысленно воскликнула: «Какой красивый парень, не то, что мой Васька…» А пожилая медсестра рассуждала, как ей продать ампулы, которые она припрятала, — по одной или оптом.

Громкий хлопок заставил меня вздрогнуть, погас свет, всё погрузилось в пугающую непроглядную тьму. Но тут же вспыхнули красным лампы на стенах, под потолком. Прошло минуты две или три, и всё вновь залил приятный желтоватый свет.

Но аппарат, у которого сидела девушка, умер: перья замерли, светодиоды погасли. Она пощёлкала тумблерами, затем обернулась к врачу и с грустью проронила:

— Егор Даниилович, похоже, сгорело что-то.

— Да-да, я вижу, — ответил он задумчиво.

Почесал лоб, затем подошёл к телефонному аппарату, который стоял на тумбочке у двери, поднял трубку и бросил одну фразу:

— Техника в комнату двести два.

Ощущая себя виновным в этой катастрофе, что случилась с дорогущим аппаратом, я собрался унести ноги, что называется.

— Доктор, я, пожалуй, пойду, — обратился я к нему.

Он аккуратно положил трубку, повернулся ко мне и спокойно спросил, будто ничего не произошло:

— Голова не болит?

— Нет, не болит. Всё в порядке, — бодро проговорил я.

— Но какой невероятный всплеск мозговой активности! А о чём вы подумали, Олег Николаевич?

— Да ни о чём, — я пожал плечами, предпочитая не признаваться, что поводом для эмоциональной бури стала примитивная ревность. — Просто припомнил один этюд, который мне не давался, и я не мог его решить, — соврал я.

Доктор, конечно, не поверил, снисходительно улыбнулся. Покачал головой и через паузу сказал:

— Хорошо, идите, Олег Николаевич. Отдохните. Потом я вас осмотрю.

Пожилая медсестра сняла с моей головы пластинки с проводами, дала салфетку, чтобы я стёр эту гадость, на которую они наклеивались. И я с облегчением выскочил из кабинета ЭЭГ, зашагал к лестнице и взлетел птицей на свой этаж. Но когда, запыхавшись, открыл дверь и сделал шаг внутрь, увидел, что на кровати сидит Марина. Она обернулась, просияла, бросилась мне на шею,