Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

После июльских событий он и она были арестованы по распоряжению Временного правительства – за подстрекательство к мятежу. Тут-то их отношения приобретают серьезный характер. Режим в тюрьме был свободный, арестанты могли видеться и общаться. Ее, правда, скоро выпустили под залог; он вышел на свободу вместе с Троцким, Зиновьевым и другими большевиками после краха корниловского движения, в начале сентября. Дыбенко и Коллонтай встретились как влюбленные. И снова расстались: он уехал в Гельсингфорс, на съезд моряков Балтфлота, потом участвовал в морских боях у острова Даго (единственный раз в жизни). Более или менее прочно сблизились после Октябрьской революции, когда он перебрался в Петроград и сделался народным комиссаром по военным и морским делам (сокращенно – наркомвоенмор; аббревиатура невнятная, но очень подходящая Дыбенко). В конце года она пишет в дневнике: «Я верю в Павлушу и в его звезду. Он – орел… Люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности». Совместная жизнь и безудержная влюбленность продолжались недолго. Спустя полтора года в ее дневнике звучат иные мотивы: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова». Характерно это множественное число. «Павлуша» и «орел» превращается в размыто-безликое «они». Кризис любви, за которым следует взаимное охлаждение.

По существу, история взаимоотношений Дыбенко и Коллонтай выглядит вполне заурядно. Познакомились, сошлись. Года два жили вместе, хотя и в постоянных разъездах. Потом начали друг другу изменять (во всяком случае, он ей). Он к тому же стал сильно пить. Еще две-три измены, она не выдержала, ушла. Он пытался застрелиться, но только ранил себя неопасно, выздоровел, женился на другой. Года два они дружески переписывались, но постепенно охладели друг к другу. Последняя встреча – через шесть лет после первой. Взаимное отчуждение. Окончательный разрыв. Таких историй – миллионы. Только две колоритные черты, и обе – в духе «синематографа» того времени. Она – аристократка, а он – чернь. Ей в момент первой встречи 45 лет, ему – 28.

Самое время рассказать об Александре Коллонтай, ибо имя это тоже изрядно подзабыто. Если чем она и запомнилась потомкам, так это проповедью «свободной любви» и пресловутой «теорией стакана воды»: якобы совершить акт любовного соединения все равно что стакан воды выпить. В жизни Коллонтай были романы и увлечения, но, вообще-то, она вела весьма скромную и, при ее темпераменте и привлекательности, можно сказать, целомудренную жизнь.

От Зимнего до Смольного

Родилась в 1872 году в Петербурге в семье офицера (впоследствии генерала) Михаила Домонтовича. Отец – аристократ, черниговский помещик (из тех же мест, что и Дыбенко!), возводивший свой род к псковскому князю святому Довмонту-Тимофею (генеалогия сомнительна). Мать – по первому мужу Мравинская; у Александры Михайловны были единоутробные сестры и брат Александр, а у него сын Евгений. Евгений Александрович Мравинский, великий дирижер, руководитель оркестра Ленинградской филармонии – племянник нашей героини.

Как генеральская дочь, Александра была представлена императрице Марии Федоровне в 1890 году; с этого времени стала посещать придворные балы в Зимнем дворце. Нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чем с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было 22 года, девице Домонтович – 18; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться еще раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там Александра познакомилась с дальним родственником, бывшим офицером Владимиром Коллонтаем, сосланным в Сибирь за причастность к польскому восстанию, после отбытия ссылки проживавшим на Кавказе. Они полюбили друг друга и, несмотря на разницу в возрасте, поженились. Конечно, против воли Шурочкиных родителей. Вскоре у них родился сын Михаил, но вообще брак оказался неудачным. Люди разных эпох. Александра жаждала самостоятельности, бунтовала против «домашнего закрепощения женщины». В конце 1890-х разошлись. Вскоре она уехала за границу, где встретилась с революционерами, с Лениным, прониклась идеями социал-демократии. Начала писать в эмигрантской прессе – главным образом по женскому вопросу. Заняла видное место в рядах социал-демократов. К 1917 году она уже член ЦК РСДРП(б). В этом качестве прибыла в Петроград весной 1917-го, после низвержения императора Николая II, знакомца ее юности. Любопытно, что брак ее официально был расторгнут определением Святейшего Синода в 1916 году, накануне революции. Так долго тянулись в России бракоразводные процессы.

В этой неподвижной империи теперь буря и хаос. Коллонтай вдохновлена идеей разрушения всего старого и утверждения всего нового. В этом они схожи с Дыбенко: оба чувствуют себя в круговоротах и вихрях обезумевшей России как рыба в воде. Это именно их время. Потому и увлекателен их роман. Не подробности их отношений и даже не их личности (в мирное время непримечательные), а эпоха, исторический фон – вот что превратило их простую любовь в легенду о коммунистических Тристане и Изольде. Октябрь 1917-го. В Смольном – новая власть. Крестьянский сын и бывший матрос становится во главе армии и флота; генеральская дочь возглавляет Народный комиссариат государственного призрения в том же революционном правительстве. В правительстве, которое пришло не править, а разрушать.

«Ужас что творится!»

Среди того, что надо разрушить, – армия. Наркомвоенмор Дыбенко и главковерх (то бишь главнокомандующий) Крыленко занялись этим со всем революционным энтузиазмом. А война не закончена, мир не подписан. В декабре начались мирные переговоры в Бресте; во главе советской делегации еще один убежденный разрушитель – Троцкий. Переговоры – разговор глухих. Где уж немецким генералам и дипломатам понять логику раздувателей мирового пожара революции! Тупик: немцы теряют терпение. Советам удалось добиться перерыва в переговорах: Учредительное собрание откроется в январе, оно решит, что делать.

В день открытия «Учредилки» матрос-нарком Дыбенко митингует с «братишками»; он и приказал стрелять в демонстрацию сторонников «всенародно избранного» на углу Литейного и Захарьевской (если, конечно, черно-красной толпе вооруженных матросов-анархистов кто-то что-то мог приказывать). Участь собрания решена. Ультимативное требование к депутатам – разойтись – огласил анархист Анатолий Железняков. Но в своих мемуарах Дыбенко с гордостью утверждает, что приказ о разгоне «всенародного форума» Железнякову отдал он. И с неменьшей гордостью добавляет: против воли Ленина. Последнее показательно: не глава правительства, не лидер партии большевиков распоряжался в стране, в столице, в парламенте, а толпа матросов во главе с «братком» Дыбенко.

А тем временем армия стремительно таяла, превращаясь в нечто жуткое и неуправляемое. Генерал Михаил Бонч-Бруевич, брат секретаря Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, назначенный по причине такого родства начальником штаба рушившейся армии, доносил Ленину 4 января 1918 года из Могилева: «Многие участки фронта совершенно оставлены частями и никем не охраняются… Части не желают выдвигаться вперед… Корпусные и дивизионные склады не охраняются.