Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

и костер. Рука тоскует по револьверу. Брестский мир ужасен, а что самое главное – его следствием становится продовольственная диктатура: русский хлеб отнимают у крестьян и везут в Германию, кормить империалистов и буржуазию. Этого терпеть нельзя. Спиридонова снова воссоединяется со своей партией для решительного и последнего боя с предателями мировой революции – большевиками.

Что и говорить, тридцать три года – роковой возраст для народных вождей и пророков.

Тот же револьвер, та же бомба

«Партия большевиков во многом запуталась, заколебалась… ее тактика становится все более соглашательской тактикой, она начинает изменять тем лозунгам социальной революции, которые она так гордо, смело и четко определила в начале Октябрьской революции… И только наша партия выдерживает весь калильный жар социальной революции, только она выдерживает весь мировой империализм, нападающий на нас со всех концов». «Наша партия должна взять на себя, товарищи, все бремя восстания, на которое мы будем звать массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать». Такие слова бросала Мария Спиридонова в раскаленную атмосферу зала заседаний III съезда ПЛСР, проходившего в последних числах июня 1918 года в Москве. Готовилась к броску.

4 июля открылся V Всероссийский съезд Советов. В зале и на сцене Большого театра – большевики и левые эсеры. 6 июля два левых эсера, чекисты Блюмкин и Андреев, подъехали на автомобиле к воротам германского посольского особняка и, предъявив какую-то бумагу за подписью Дзержинского, вошли внутрь. Предлог посещения – судьба обвиняемого в шпионаже военнопленного Мирбаха, дальнего родственника германского посла. О последующем – показания случайного свидетеля: «Вдруг, в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбивший окна в первом этаже… Минуты через три выскочил из окна человек, затем – через железный забор на панель и в автомобиль. Вслед за ним другой, в черном пиджаке, с длинными распущенными волосами, также из окна через забор на панель и прямо-таки кубарем ввалился в автомобиль № 27–60, который сейчас же поехал по Пречистенке». Посол Мирбах был убит (Блюмкин застрелил его прежде, чем бросить бомбу); сотрудники посольства, холеные германцы, попрятались под столы – так остались живы. «Длинноволосый» и его товарищ примчались в Трехсвятительский переулок. Там, в расположении контролируемого левыми эсерами отряда особого назначения ВЧК, находился штаб новой революции. Того восстания, о котором говорила Спиридонова.

События развивались стремительно. Бойцы отряда Попова (того, который в Трехсвятительском) захватили телеграф; разосланы были депеши: большевики низложены, власть в руках левых эсеров! Арестовали большевика Лациса и еще нескольких. Со стороны Кремля по Трехсвятительскому били пушки. В то же самое время Спиридонова примчалась в Большой театр, где в замешательстве роились делегаты съезда. Она уже на трибуне. «Я сейчас выступаю перед вами как яростная противница партии большевиков… – кричит в зал, и далее: – Теперь, как при царизме, в моей руке будут тот же револьвер, та же бомба». Но сил не хватало. Большевики ушли из Большого театра, и никто их не задержал. К вечеру левых эсеров загнали на галерку; там они остались ночевать. Здание было оцеплено большевистскими частями. Дзержинский поехал в Трехсвятительский, уговаривать Попова освободить пленных большевиков и выдать убийц посла (те, впрочем, уже успели скрыться). Узнав об аресте Спиридоновой, Попов забегал, размахивая маузером: «За Марусю я пол-Кремля снесу, пол-Лубянки, полтеатра!» – слова эти потом повторяли свидетели на суде. Но было поздно. Около 200 левоэсеровских бойцов было расстреляно; все остальные, кто не успел бежать, сдались.

Уже на следующий день были выпущены все те арестованные, кто согласился осудить попытку переворота и убийство Мирбаха. Спиридоновой среди них, естественно, не было. До суда ее содержали под арестом в Кремлевском дворце. Судили в ноябре. О своем поведении на суде впоследствии писала: «Я держалась столь дерзко и вызывающе, что зал (коммунисты) гудел от негодования, аж разорвал бы». Приговор интересный: за организацию теракта и попытку государственного переворота – один год тюрьмы. На следующий день ВЦИК объявил об амнистии; Марию Александровну освободили из-под стражи. Она ушла – чтобы продолжать борьбу. Искать свой костер.

Финал

Костра не получилось. Получился медленный, тусклый, чадный огонь. В феврале 1919 года – снова арест, приговор ревтрибунала: за антисоветскую деятельность, ввиду болезненно-истерического состояния, изолировать от политической и общественной жизни сроком на год. На самом деле изолировали навсегда. С тех пор – аресты, содержание в психбольнице, в тюрьме, в лагерях, в ссылке… Последний арест – в 1937 году, мучительное следствие, и, наконец, сентябрь 1941 года – расстрел. В грохоте великой и страшной войны никто не мог услышать хлопок: выстрел в затылок пятидесятисемилетней больной Жанны д’Арк.

Любопытна, однако, судьба тюремщиков Марии Спиридоновой. Оба офицера, мучившие и избивавшие ее в тамбовской тюрьме, были убиты в том же 1906 году, пали жертвой революции. Следователи НКВД, которые вели ее дело в 1937 году, – расстреляны раньше своей подследственной. Лишь один из них, некто Карпович (однофамилец известного эсера-террориста, тоже отбывавшего срок в Нерчинской каторге), был изгнан из органов НКВД «за непринятие своевременных мер по оздоровлению аппарата НКВД и его очищению от чуждых элементов, за организацию и участие в групповых пьянках»; после чего работал заместителем директора Эрмитажа (!), потом был осужден, отбыл срок, вернулся, служил хозяйственником в ленинградской гостинице «Европейская» и закончил карьеру в должности замдиректора гостиницы «Метрополь» в Москве.

Секс-символ русской революции

Павел Дыбенко

День 23 февраля все всегда охотно отмечали. При этом никто не мог толком объяснить, что именно празднуем. В советские времена в школе что-то туманно и невнятно толковали про первые героические и неравные (можно подумать, бывают равные!) бои Красной армии с немцами под Нарвой и Псковом. Следствием их, однако же, стал «похабный» Брестский мир. Имена при этом не назывались. Не вспоминали, какую роль в том февральском «мучительно-позорном», по словам Ленина, разгроме красных сыграл пламенный революционер Дыбенко. В постсоветское время про него вообще забыли. Есть улица Дыбенко, есть станция метро, но граждане, живущие на этой улице, ежедневно проходящие вестибюль, осененный этим именем, в большинстве своем знать не знают, кто он такой. А между тем, если бы в 1917 году существовало понятие «секс-символ», то, вне всякого сомнения, именно он, матрос Павел Дыбенко, был бы секс-символом русской революции.

Темно и скромно происхождение героя

Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография; она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почетное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушел рано: учился в городском четырехклассном училище. Школу не окончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в