Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

полицейских и казачьих офицеров из охраны смертельно раненного Луженовского, и те, похоже, изрядно выместили на ней свою ненависть к революции. Уже весной появилась брошюра «Дело М. А. Спиридоновой» (издание партии эсеров, автор некий С. П. М-ин), в которой происходившее было описано такими жгуче-мрачными красками, что в груди каждого нормального гражданина просто не могла не подняться волна ненависти к карателям. «Представьте себе существо чистое, девственное, цвет одухотворенной красоты… Представьте эту юную беззащитную девушку в косматых лапах скотски отвратительных, скотски злобных и скотски сладострастных орангутангов (так в оригинале. – А. И.-Г.)». Далее на сорока страницах описываются избиения, пытки, издевательства, которым полицейские насильники, пьяницы и садисты подвергали это самое «существо».

Трудно сказать, что из написанного в брошюре правда. Брошюра разлетелась по стране; имя Спиридоновой вмиг стало знаменем благородной борьбы героев революции против свинцовых мерзостей царизма. «Реакционные» газеты («Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости») кощунственно предполагали, что описания актов насилия и пыток суть вымысел революционеров или следствие эротического бреда экзальтированной фанатички; им никто не верил. Несомненно то, что когда началось судебное следствие и было проведено медицинское освидетельствование арестованной, то на теле ее были обнаружены следы серьезных и множественных травм. Возможно, правда, что они были получены еще при задержании (казаки тогда изрядно отвалтузили «гимназистку»). Освидетельствование носило поверхностный характер, потому что арестантка категорически отказывалась раздеваться перед врачами. Несомненно и другое: до самой смерти Спиридонова сохранила в душе острые впечатления первых тюремных дней. Даже в камере НКВД она бешено сопротивлялась попыткам проведения личного досмотра, объясняя это в одном из последних тюремных писем 1937 года: «После некоторых трудных происшествий со мной в царском застенке в начале 1906 г. у меня остался пунктик непримиримого отношения к личному обыску». Кстати, еще остались глуховатость и подслеповатость на один глаз (вынуждена была носить пенсне). Да, видимо, били сильно.

На следствии террористка назвала свое имя и звание: Мария Спиридонова, 1884 года рождения, из дворян Тамбовской губернии, дочь мелкого банковского служащего. Убийство совершила из идейных соображений: приговорила Луженовского к смерти за расправы над бунтующими крестьянами и привела приговор в исполнение. Больше не сказала ничего, как следователи ни бились. Молчала мертво.

Суд (военный) состоялся в марте. Безымянный очевидец описывает ее, ведомую на суд: «Она была бледна, только щеки неестественно горели красными пятнами, да темные круги под глазами придавали ей что-то воодушевленное, загадочное». Приговорили к смерти через повешение, но тут же ходатайствовали о смягчении приговора. В итоге – бессрочная каторга. После краткого свидания с матерью Маруся покатила в «столыпинском» вагоне в Сибирь. Место отбывания наказания – Нерчинский уезд, Акатуйская каторжная тюрьма для политических.

В революционном Петрограде

Одиннадцать лет несвободы. И вот – февраль 1917-го, распахиваются двери всех и всяческих тюрем. Уже в марте Спиридонова – лидер эсеровской организации в Чите. В мае – приезд в Москву и триумф на партсъезде. И тут же – конфликт с руководством партии.

Мария примыкает к наиболее радикальной фракции эсеров, к тем, кому мало революции, кому нужен мировой пожар, не меньше. Примыкает – и сразу становится лидером, харизматическим вождем. У фракции даже и названия не было, такие в ней все были радикальные. Спиридонова – радикальнее всех. Из политически вменяемой, еще пока осторожничающей Москвы она мчится в сжигаемый революционными страстями Петроград. Здесь выступает на митингах; ее, худенькую, глухую, подслеповатую, затаив дыхание слушают разнузданные солдаты и буйные кронштадтские матросы. Именно благодаря ее зажигательной харизме влияние левоэсеровской фракции в Петрограде стремительно растет. Ее товарищ Б. Д. Камков утверждал (и справедливо), что уже в сентябре 1917-го из 45 тысяч питерских эсеров 40 тысяч поддерживали левую фракцию. Особенно матросы: Балтфлот влюбился в свою пророчицу, как французские воины в Жанну д’Арк. Нерешительность и соглашательство эсеровских «стариков», возглавляемых Черновым, выводят ее (и их) из себя. Какое может быть ожидание Учредительного собрания, какая коалиция с буржуазией! Немедленный мир без аннексий и контрибуций! Немедленная передача помещичьих земель крестьянским комитетам! Никакой поддержки Временному правительству, в котором правые эсеры мирно уживаются с интеллигентными кадетами! Позиции Спиридоновой и ведомых ею левых эсеров по важнейшим вопросам стремительно смыкаются с нетерпеливыми лозунгами большевиков. В сентябре, на Демократическом совещании, со сцены Александринского театра она кричит в зал: «Долой коалицию! Да здравствует власть народа и революция!» Уговорила.

Октябрьский переворот – момент определения позиций. Возмущенные захватом Зимнего, правые эсеры уходят со съезда Советов. Более того, начинают активную вооруженную борьбу против большевиков. Левые эсеры окончательно ссорятся с правыми и остаются в Смольном. Товарищи Спиридоновой – П. Е. Лазимир, В. А. Алгасов и другие – входят в состав Военно-революционного комитета (ВРК), органа руководства захватом власти. В составе Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), избранного II съездом Советов рабочих и солдатских депутатов, 40 % левых эсеров, в том числе и Спиридонова. «Как нам ни чужды их (большевиков. – А. И.-Г.) грубые шаги, но мы с ними в тесном контакте, потому что за ними идет масса, выведенная из состояния застоя» – это она говорит уже на I съезде партии левых эсеров (организовались-таки!) в ноябре 1917-го.

Когда левые эсеры вошли в состав советского правительства, Спиридонова не заняла никакого министерского кресла – не по ней работа. Она снова выступает с огненными речами – теперь на II съезде Советов крестьянских депутатов. Успешно: ее, никогда близко не знавшую крестьянской доли, избирают председателем съезда и ЦИК; под ее же влиянием крестьянские депутаты решают объединиться с Советами рабочих и солдат. Авторитет Марии Александровны растет так стремительно, что накануне открытия Учредительного собрания ВЦИК именно ее намечает в председатели сего высшего органа народовластия.

Но – не судьба. «Учредилка» была обречена. На ее первое и последнее заседание собралось чуть больше 400 человек – 60 % состава, из них большинство – правые эсеры. Город распался на два лагеря – сторонников и противников Учредительного собрания, между ними происходили столкновения. Найти общий язык вчерашние товарищи по подпольной борьбе уже не могли. Правые эсеры в зале Таврического дворца отказались даже слушать левых и большевиков. Спиридонова ушла из зала вместе с большевиками. На следующий день охвостье «Учредилки» – две сотни депутатов, оставшихся в зале, – были разогнаны матросами. 10 января на III съезде Советов Спиридонова еще сидит рядом с Лениным, но ее революционная карьера идет на спад.

Брестский мир – перелом в отношениях. Поначалу Спиридонова поддерживает большевиков, но в своей собственной партии оказывается непонятой. Левые эсеры, как и левые коммунисты-бухаринцы, не приемлют никаких миров с буржуазией. Два месяца – пауза, переоценка ценностей. Маруся не может жить тихо, играть вторые роли или оставаться в лояльной оппозиции. Ей нужен взрыв, звездный час