Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Имущество гибнет… У громадного большинства солдат одно желание – уйти в тыл… Артиллерия к передвижению не способна. Всюду падеж лошадей… 〈Колючая〉 проволока снимается для облегчения братания и торговли… Массовое дезертирство, недовольство, эксцессы…» 8 января: «Общее состояние войск таково, что ни на какое сопротивление в случае наступления противника рассчитывать нельзя». Вопли генерала удачно дополняются дневниковой записью четырнадцатилетнего Жени Мравинского 16 января: «Ужас что творится!.. Солдаты на фронте продают австрийцам за 200 рублей орудия и за бутылку рома пулемет!»

Через полтора месяца Бонч-Бруевича отозвали. О поездке из Могилева в Петроград он вспоминал впоследствии: «До сих пор для меня остается загадкой, как мы… проскочили в столицу! Наш поезд шел… пересекая весь тыл действующей армии, по которому лавиной катились бросившие фронт и пробиравшиеся домой солдаты. Сметая на своем пути все, что могло ей мешать, лавина эта, наперерез нам, двигалась по путям, ведущим с фронта во внутренние губернии России».

При таковых обстоятельствах возобновленные было мирные переговоры оборвались. На немецкий ультиматум Троцкий ответил: «Мир не подписываем, войну не ведем, армию демобилизуем». 18 февраля германские войска двинулись вперед. Сопротивления не было.

Судом революционного трибунала

Немцы заняли Псков. В Петрограде создан Комитет обороны. Появились сведения о движении немцев на Ревель и Нарву, о появлении их передовых частей чуть ли не под Гатчиной. 22 февраля в газетах напечатано отчаянное воззвание Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности!». В тот же день Ленин, поручая Бонч-Бруевичу разработать план обороны, сказал: «Войск у нас нет. Никаких». Оставалось одно: быстро сколачивать вооруженные отряды из рабочих и по мере формирования посылать их на наиболее угрожаемое направление – под Нарву. Из них в два дня был сляпан Северный фронт; командовать им отправили бывшего генерала Парского.

Дыбенко мчится в Гельсингфорс – собирать «братишек» на войну. На главной базе разваливающегося флота уже вовсю хозяйничали анархисты, взявшие под контроль и Центробалт. Из анархической полууголовной матросской массы Дыбенко собрал отряд в полторы тысячи человек. С ним прибыл на так называемый фронт. «Достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая „братва“ будет выполнять приказы „царского генерала“ Парского», – вспоминал Бонч-Бруевич.

Генералы пытались избавиться от отряда Дыбенко; не тут-то было: наркомвоенмор добился отправки на передовую да еще и полной независимости от командующего фронтом. По пути, где-то западнее станции Ямбург (ныне Кингисепп), обнаружили на путях несколько цистерн спирта. Тут вспомнили: у «братишки»-командира, у Павлушки Дыбенко, завтра день рождения. Грех не отметить. Цистерны как раз хватило на отряд. Поутру двинулись вперед и наткнулись на арьергард немцев, отступавших к Нарве. Пошли в атаку вдоль железнодорожного полотна, по глубокому снегу, крича и беспорядочно стреляя. Тут издали ударила немецкая пушка. Два или три снаряда легли поблизости от нестройной цепи. Похмельные матросы остановились. Грохнуло еще раз. Матросы беспорядочно побежали назад.

Немцы взяли Нарву, подошли к Ямбургу. Разрозненные остатки отряда Дыбенко бежали аж до самой Гатчины. Пока Парский рвал на себе волосы и отчаянно пытался заткнуть образовавшуюся во фронте дыру, Ленин уже телеграфировал в Берлин о согласии на продиктованные Германией условия. 3 марта, в день подписания невозможного и унизительного Брестского мирного договора, Дыбенко телеграфировал в Смольный из Волосова, куда откатились остатки Красной армии и где находился штаб фронта: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому». Что означало это старорежимное, отмененное советской властью титулование – издевку или оговорку с перепугу?

После заключения мира вместе с Совнаркомом из суматошного Петрограда в относительно спокойную Москву уехали и Дыбенко с Коллонтай. Дни их работы в правительстве были сочтены. Он и она сложили с себя полномочия наркомов на IV съезде Советов, вроде бы в знак протеста против заключения мира. На следующий день Дыбенко был арестован по личному распоряжению Дзержинского. В газетах чуть ли не в один день появились два сообщения. Первое – об отдаче Дыбенко под суд революционного трибунала за действия под Нарвой; второе – о том, что товарищи Павел Дыбенко и Александра Коллонтай сочетались первым в республике гражданским советским браком. Через несколько дней Дыбенко освободили из-под ареста по ходатайству и за поручительством его гражданской супруги. Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК. Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уехал из Москвы и приступил к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.

Post scriptum

На суд трибунала он все-таки приехал. Обвинение выглядело внушительно: самоуправство, самочинные расстрелы в Ямбурге и Нарве, дезорганизация обороны, отстранение Советов от власти, организация попоек в войсках, непринятие мер к обороне Нарвы, преступная небрежность в организации командования, бегство от войск… Все это было сущей правдой. И по всем пунктам грозный трибунал объявил оправдательный приговор. Матросы вынесли Дыбенко из зала на руках. Революционная одиссея его и Коллонтай продолжилась. Это уже тема других рассказов.

В 1921 году они расстались. В 1923-м виделись в последний раз: комкор Дыбенко с разрешения ЦК и Совнаркома приехал в Норвегию, где Коллонтай работала полпредом СССР. Радости это свидание, судя по письмам, не доставило ни ему, ни ей. В 1938 году замнаркома лесной промышленности Дыбенко был арестован (24 февраля, на следующий день после праздника) и расстрелян как германский и американский шпион. Пенсионер союзного значения Коллонтай умерла в 1952 году в Москве.

Дьяволица анархии

Маруся Никифорова

Среди руководства Белого движения в годы Гражданской войны что-то совсем не видно женщин. А вот среди вождей ультрареволюционных толп представительниц прекрасного пола хоть отбавляй. Правда, на слова «прекрасный пол» они бы обиделись, что опасно для обидчика: револьвер из кобуры или росчерк на расстрельном мандате – и отправляйся, контра, «в штаб Духонина». Эти олицетворения «Свободы на баррикадах» куда решительнее, смелее и радикальнее самых «отвязанных» революционеров-мужчин. Видим мы их под черным знаменем анархии чаще, чем под красным знаменем большевизма. Их носили на руках буйные революционные матросы. Нередко их орудием становился террор. Лариса Рейснер, Александра Коллонтай, Фанни Каплан, Мария Спиридонова – имена знаменитые. А сколько их, не менее ярких, забыто! Уникальна посмертная судьба Марии Никифоровой: о ней мало кто помнит, а между тем ее имя сделалось нарицательным. Маруся – на языке того времени – предводительница никому не подвластного самостийного революционного воинства. Просто Маруся – и все.

Среднего роста, невысокая, худенькая, коренастая… …

Ее образ, ее биография тонут в тумане