Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

Будем реалистами: трудно себе представить, чтобы при аресте и в ходе судебного разбирательства пол обвиняемой не был установлен или явные анатомические отклонения не были отмечены. Что до операций такого рода, то в начале прошлого века они если и были возможны, то стоили слишком дорого для рядовой эмигрантки. Все, что мы знаем о Марусе времен Гражданской войны, не оставляет сомнения в ее, так сказать, женской природе. И восторженное преклонение со стороны полууголовного сброда, воевавшего в ее отряде, и роман с польским анархистом Витольдом Бжостеком, который, по словам другого анархиста, Андрея Андреева, «эту женщину, любя нежно, иногда носил на руках по комнате». И даже отмеченная большинством свидетелей взбалмошность и истеричность ее характера. Никитина, полагаем, фантазировала или заблуждалась. Чего только не вспомнишь после нескольких лет тюрьмы и подполья! Да и сама Маруся, похоже, была любительницей мистификаций.

После побега Маруся оказалась за границей, во Франции. И снова сведения о ее жизни противоречивы и скудны. По одним сведениям, она – активная участница анархистского террора, осуждена французским судом, отбыла каторгу, освободилась только в 1917 году (Амфитеатров-Кадашев). Другие информанты твердо уверены, что в это самое время она училась скульптуре в мастерской Огюста Родена, не порывая, правда, с революционными кругами (так написано в изданной анархистами в красной Москве в 1919 году брошюре «Жизнь и творчество русской молодежи»). Есть даже мнение, что в 1914 году она под видом мужчины, как новая Надежда Дурова, записалась во французский Иностранный легион, получила офицерский чин, воевала на германском фронте… Клубок легенд, противоречащих одна другой. Несомненно одно: в эмиграции наша героиня познакомилась со многими будущими активными деятелями русской революции и Гражданской войны, преимущественно из ультрарадикального лагеря. Среди них – Аполлон Карелин, Овсеенко (Антонов), Лев Черный, Витольд Бжостек.

Несомненно и ее появление на родине после февраля 1917-го. Теперь она уже активная и сознательная анархистка. Рядом с ней еще один персонаж: пока малоизвестный, но тоже активный левый эсер-анархист Нестор Махно. Следы их деятельности видны на просторах от Александровска до Мариуполя. На станции Орехов разоружены несколько рот Преображенского полка; молва приписывает Марусе собственноручные расстрелы офицеров. На станции Пологи она с группой товарищей совершает «экспроприацию» миллионщика Бадовского: деньги нужны на снаряжение анархического войска. За это последнее деяние по прибытии в Александровск Маруся арестована, но отпущена на свободу страха ради анархистского. Из тюрьмы ее вроде бы на руках вынесли революционные рабочие; и Нестор Иванович Махно, председатель Гуляйпольского Совета, якобы при этом присутствовал.

Ходят слухи о ее поездках в Петроград и Кронштадт; мол, она – деятельная участница июльской анархо-коммунистической попытки переворота, в одном строю с Блейхманом, Коллонтай, Раскольниковым, Рошалем и другими звездами ультра-революции. В октябрьских событиях в Питере она тоже вроде бы участвует… Последнее сомнительно: поезда по кривым колеям распадающейся империи ходили совсем уже плохо, а в ноябре товарищ Мария Никифорова точно на Украине: документами засвидетельствовано ее участие в первом установлении здесь советской власти. К концу рокового Семнадцатого она, как какой-нибудь Кортес или Валленштейн, стоит во главе целого войска, повинующегося лишь ей и именуемого в духе времени «Первый вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».

Свобода с нечеловеческим лицом

Странный образ эта Маруся. Более всего удивительно в ней соединение привлекательных и отталкивающих черт. «Красивая девка» и «гермафродит с лицом скопца». Террористка, которую нежно любящий муж носит на руках. Художница, хладнокровно расстреливающая безусых подпоручиков. Художницей-то она действительно была (или себя таковой считала): в единственной дошедшей до нас собственноручно написанной ею анкете (начало 1919 года) указана именно эта профессия.

Тут во всем – что-то потустороннее, какое-то оборотничество. Встретил путник девушку, а она грянулась оземь и обернулась чудищем. Такова парадоксальная эстетика эпохи. То же самое сочетание гения и злодейства, вещей несовместных, во всей русской революции, в Гражданской войне. Бердяев справедливо заметил, что русская революция вдохновлялась идеями библейского мессианства и преображения мира на основе всеобщей любви и ввергла одну шестую часть человечества в дьяволову бездну взаимного истребления. При этом сохранила поэтическую привлекательность. И спустя полвека Булат Окуджава, сын боевого выученика революции, в конце концов уничтоженного ею, вдохновенно пел: «Я все равно паду на ней, на той единственной Гражданской…» Искренность этих слов вне всяких сомнений.

Наступил год 1918-й, для Маруси Никифоровой и ей подобных – год звездный. Для всех остальных – год великий и страшный. Маруся во главе анархистского войска примерно в полторы тысячи штыков и сабель. Никакой власти вокруг нет. Империя распалась, в Петрограде жалкие большевики пытаются удержаться на поверхности бушующего солдатско-матросского моря. Еще ничтожнее, еще безвластнее – национал-соглашательская украинская Центральная Рада. Преображение старого мира в Великую Коммунию идет стихийно под лозунгом «Грабь награбленное!». Первые славные деяния «вольно-боевого отряда» товарища Никифоровой – захват Александровска (ныне Запорожье) и Елизаветграда (Кировоград) и утверждение там анархо-коммунистического строя.

Анархисты были уверены: в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабеж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно Марусиного отряда, деятельность его, естественно, обросла легендами. Но подобные ему анархистские формирования шатались по Украине десятками; о некоторых из них сохранились колоритные свидетельства. Анархист М. Н. Чуднов, сам краткое время бывший под началом Маруси, оставил воспоминания, по которым мы можем составить представление о такого рода «армиях».

«Эх, яблочко!»

Несколько эшелонов анархистов, направлявшихся на войну с германцами и Радой, в марте 1918 года задержались на станции Екатеринослав (Днепропетровск). Бойцы разбрелись по городу. Двое из них (естественно, при оружии) зашли в продовольственную лавку и принялись «реквизировать» колбасу, сало, крупу и хлеб. Хозяин кинулся за милицией. Милицейские (то есть местные жители, мобилизованные Советами на охрану общественного порядка) попытались арестовать грабителей, те вырвались, прибежали на станцию с воплями: «Наших бьют!» Прохлаждавшиеся в вагонах товарищи схватили винтовки, погрузились на грузовики и рванули в город, стреляя на ходу в случайных прохожих и крича: «Бей буржуев!» Разоружили милицию и отряды самообороны, председателю исполкома дали пару раз по шее; разгромили Угрозыск, выкинули и сожгли папки с делами, штурмом взяли тюрьму, освободили всех заключенных, после чего занялись «реквизицией» по-настоящему: принялись громить все магазины подряд. Хотели было достойно закончить удачно начатое дело: расстрелять всех буржуев в городе, но не успели – перепились. Два дня Екатеринослав был в полной власти анархистов и уголовников. Заметим: в городе существовала не какая-нибудь буржуйская, а самая что ни на есть советская власть. А с запада наступали немцы. Неудивительно, что при появлении последних похмельные