Черные тени красного города - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

1917 года ввести его в состав Чрезвычайного военного штаба, созданного для организации охраны порядка в Петрограде, и назначить комендантом Таврического дворца. Видимо, сказывалась поддержка стремительно набиравшего силу Троцкого. Этим же следует объяснить неожиданное назначение на пост председателя ПетроЧК в марте 1918 года, а в апреле – еще и на пост комиссара по внутренним делам СКСО. Умчавшемуся в Москву Троцкому нужны были свои люди в Петрограде.

На новом посту Урицкий ничем особенным себя не проявил. Гражданская война разгоралась по окраинам России, но в Петрограде было относительно спокойно. Громилы да фальшивомонетчики куда больше досаждали Северной коммуне, нежели прямые контрреволюционеры и политические заговорщики. Сама ЧК была слаба, ее штаты немногочисленны, а методы только начинали складываться. Ситуация стала меняться летом, после убийства Володарского и особенно – после левоэсеровского мятежа, который привел между прочим к опасному расколу в чекистских рядах, в коих было немало левых эсеров. В Кремле и в Смольном стали поговаривать о том, что товарищ Урицкий не справляется с обязанностями, что он слишком управляем и слаб, что его надо заменить кем-нибудь железным… 21 августа 1918 года «Петроградская правда» опубликовала первый расстрельный список; заработал механизм чекистского террора. На 9-й день после этого Урицкий был застрелен на пороге приемной ПетроЧК.

Убийство это породило много версий, и политических, и романтических (теракт? личная месть? аппаратная интрига? провокация?); подоплека его не вполне ясна – как и совершённого в тот же день покушения Фанни Каплан на Ленина. Несомненно одно: смерть принесла Моисею Соломоновичу долгую славу. Дворцовая площадь вскоре была переименована в площадь Урицкого, поселок Лигово – в Урицк, и вся бывшая Советская страна до сих пор помнит эмблему табачной фабрики имени Урицкого на всенародно любимом ленинградском «Беломоре». Не приходится сомневаться: если бы не пуля Каннегисера, быть бы ему лет через 15–20 расстрелянным вместе с другими-прочими троцкистами и уклонистами, а имени его – вычеркнутым из истории на полстолетия…

Милый и обаятельный Глеб Бокий

События 30 августа открыли путь массовому террору, главным орудием которого стали органы ЧК. На этом кровавом переломе вождем петроградских чекистов стал Глеб Бокий, персонаж ярчайший среди руководителей советского репрессивного аппарата.

В книге Ф. И. Шаляпина «Маска и душа» есть такой пассаж. Как-то в голодном и безумном 1918 году после концерта первому басу России принесли роскошный букет цветов и большую корзину дорогих коллекционных вин. Явление невероятное, как сказки Шахерезады. «А вслед за этим за кулисы пришел человек, сделавший такой удивительный подарок, – скромный, тихий и обаятельный, он вел за руку маленькую девочку… Это был председатель Петроградской ЧК – Глеб Иванович Бокий…» Если учесть, что дело происходило в разгар «красного террора», когда по всему городу шли повальные аресты заложников, а в газетах регулярно за подписью Бокия печатались списки расстрелянных, то особенно интересной выглядит характеристика, которую дает великий певец главному чекисту Северной коммуны: «И хотя о нем ходили и ходят легенды как о кровавом садисте, – я утверждаю, что это – ложь, что Глеб Бокий один из самых милых и обаятельных людей, которых я встречал…»

Сюжет дополняет, со слов Бокия, его зять, известный мемуарист Лев Разгон: «По Питеру шаталась группка матросов в поисках, чего бы выпить… Ну, кому-то из них пришла в голову трезвая мысль, что у Шаляпина обязательно должна быть выпивка. Адрес Шаляпина был известен, они завалились на квартиру Шаляпина, заявили, что они агенты ЧК и ищут оружие, обшарили квартиру, нашли, конечно, немалое количество нужных им бутылочек, забрали и с торжеством ушли». Что правда, то правда: грабеж под видом обысков и реквизиций был делом обычным в те времена, а на «шалости» морячков революционная власть смотрела сквозь пальцы. Но тут жалобы певца достигли ушей самого председателя ПетроЧК. «Шаляпин поднял по этому поводу страшный крик, – продолжает Бокий свой рассказ зятю. – И я, для успокоения Федора Ивановича, приказал собрать для него корзину вина из дворцовых запасов и отослать ему за кулисы. И для проверки этого зашел к нему. Ну, и познакомиться захотелось – очень я люблю этого артиста».

Друг Шаляпина был по внешности и характеру полной противоположностью Урицкого. Неподкупный аскет, ходивший круглый год в одном поношенном пальтишке, и в то же время утонченный сибарит, знаток вин, ценитель сигар. Дьявольски красивый – продолговатое лицо, высокий нос с едва заметной горбинкой, иронический тонкий рот, пристально глядящие и как будто разноцветные глаза (не с него ли впоследствии Булгаков писал образ Воланда?). Лик умницы и аристократа. В самом деле, Бокий происходил из старой украинской дворянской семьи, связанной родовыми преданиями чуть ли не с князем Курбским. Его отец, известный химик, дослужился до действительного статского советника (генеральский чин). Глеб Бокий родился в Тифлисе в 1879 году (ровесник и почти земляк Сталина), учиться приехал в Петербург, в Горный институт. Тут его захлестнула революционная волна. Вступил в создаваемый Владимиром Ульяновым «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Был арестован. И пошло-поехало. До Февральской революции подвергался арестам 12 раз (роковым, однако, окажется послереволюционный, тринадцатый арест – в июне 1937 года); годы провел в одиночке и в ссылке, «в местах весьма отдаленных», откуда привез туберкулез и склонность к глубоким размышлениям над тайнами бытия. Вернувшись в Петроград в марте 1917 года, оказался в эпицентре политических вихрей. Член русского бюро ЦК РСДРП(б), секретарь Петроградского комитета партии; в октябрьские дни – член Военно-революционного комитета; в начале 1918 года, в дни немецкого наступления, – член Комитета революционной обороны Петрограда. В марте 1918 года назначен заместителем Урицкого. И когда пуля Каннегисера продырявила штатский пиджак Моисея Соломоновича, управление машиной подавления контрреволюции взял в свои руки Глеб Иванович.

Первая волна «красного террора» официально началась 5 сентября и закончилась политической амнистией, объявленной ВЦИК к 7 ноября, к годовщине Октябрьской революции. Все это время Бокий возглавлял ПетроЧК. Его тонкие, музыкальные пальцы держали перо, подписывавшее сотни смертных приговоров. О чем он думал в это время? Возможно, о торжестве пролетарской революции. А может быть, о предстоящем путешествии душ убиенных в астральных пространствах. Главный чекист Петрограда знал толк в мистических учениях и тайных науках. Если верить признанию, сделанному им во время следствия в 1937 году, он еще до революции вступил в масонскую ложу, членом коей был Николай Рерих (в материалах дела именуемый не иначе как «английский шпион»). Но если это и выдумки ежовских следователей, Бокий умел сочетать владение секретами земными и тайнами оккультными. В 1920-х годах он возглавит самый закрытый, самый специализированный отдел ВЧК – ОГПУ – шифровальный. И в этом качестве будет курировать сверхсекретные проекты советских спецслужб. Поиски загадочной Шамбалы, земного рая, на Тибете и в Гималаях, при участии Николая