Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

они не стали новым «советским фольклором», быстро забывались самими сказителями и не получили распространения в народе. В целом это был мертворожденный жанр, псевдофольклор, создававшийся по инициативе сверху. А попытки контролировать народное творчество не принесли ощутимого результата.

Чугунные калоши, капроновый конь

«Чем взрослее становился я, тем более резко и ярко видел я различие между сказкой и нудной, жалостной, охающей и будничной жизнью ненасытно жадных, завистливых людей. В сказках люди летали по воздуху на “ковре-самолете”, ходили в “сапогах-скороходах”, воскрешали убитых, спрыскивая их “мертвой и живой водой”, в одну ночь строили дворцы, и вообще сказки открывали передо мной просвет в другую жизнь, где существовала и, мечтая о лучшей жизни, действовала какая-то свободная, бесстрашная сила»[183].

Эти слова писателя Максима Горького превращали фольклорных персонажей в идеальных социалистических героев, которым чуждо все низменное и мещанское. Они деятельны, постоянно стремятся вперед, добиваются новых свершений, жаждут свободы.

Попытки придать сказочной Руси советский облик касались не только былин – появлялись и новые сказки. Правда, как и в случае с новинами, они все же были скорее авторскими произведениями, чем настоящим фольклором. В язык сказителей проникали слова и обороты из окружающей их реальности. Герои сказок «встают на довольствие», «получают обмундирование» и «выполняют боевое задание». Отец дарит Ивану-дураку «капронового коня», вместо избушек появляются дачи, чугунные лапти становятся чугунными калошами, царь говорит по телефону. Меняется стиль речи героев, которые могут использовать фразы в духе: «Я до основания кушать хочу»[184].

Поиск правильного советского фольклора повлиял и на судьбу Павла Петровича Бажова, создателя знаменитых уральских сказов. В 1934 году фольклорист Владимир Бирюков собирал материал для сборника «Дореволюционный фольклор на Урале». В 1935 году к подготовке сборника подключили редактора Блинову, которая сначала «посоветовала усилить собирание фольклора национальных меньшинств Урала и сделать его первым выпуском, а русский фольклор – вторым»[185]. Однако общение с Бажовым заставляет Блинову нацелиться на собирание именно рабочего фольклора, «отражающего уральскую специфику, а также историю». То, что Бирюков указывал, что нигде не может найти рабочего фольклора, не смутило Блинову, вскоре уступившую роль редактора Бажову. Сам Бажов так описывал ситуацию, подтолкнувшую его к созданию сказов: «Фактическим редактором была Блинова. Она поставила вопрос: почему же нет рабочего фольклора? Владимир Павлович ответил, что он его нигде не может найти. Меня это просто задело: как так, рабочего фольклора нет? Я сам сколько угодно этого рабочего фольклора слыхал, слыхал целые сказы. И я в виде образца принес им “Дорогое имячко”. Я хотел восстановить этот сказ так, как я его слышал. Мне казалось, что это было восстановление фольклора по памяти, причем я так и сказал, что я восстановил его по памяти, что я слышал его от В. А. Хмелинина»[186].

В следующие годы Бажов публикует ряд текстов как фольклорные записи «сказов», бытовавших среди рабочих дореволюционных уральских заводов. Их он якобы услышал от сказителя Хмелинина еще в 1892–1895 годах. А теперь «воссоздал по памяти».

В сказах появляются различные сверхъестественные персонажи – Хозяйка Медной горы, горный дух в образе девушки в малахитовом платье или ящерицы с короной; Азовка-девка или Малахитница; Огневушка-поскакушка; бабка Синюшка.

В 1937 году Бажова по доносу исключили из партии, но через год восстановили. В какой-то момент, согласно воспоминаниям Бажова, ему грозило обвинение в «фальсификации фольклора». Выручил его Демьян Бедный, который считал бажовские сказы фольклором и привел в качестве аргумента упоминание легенд, связанных с горными промыслами, в книге Семенова-Тян-Шанского. Затем дела Бажова налаживаются. В 1943 году за книгу «Малахитовая шкатулка» он получает Сталинскую премию 2-й степени. Писателя начинают воспринимать как главного специалиста по уральскому фольклору. В 1940-е годы Бажов заявлял студентам, что необходимо собирать именно рабочий фольклор, а в 1949 году призывал фольклористов повернуть «от свадебщиков к производственникам»[187].

В современной России читатели зачастую воспринимают бажовские сказы как настоящие уральские предания. Однако нет убедительных доказательств того, что они действительно являются народными легендами. Во время фольклорной экспедиции 1981 года местные жители, которых спрашивали о Хозяйке Медной горы, сами знали о ней по сказам Бажова. Как бы то ни было, созданная Бажовым авторская мифология давно стала частью уральской идентичности и завоевала прочное место в массовой культуре. Правда, ее скорее стоит относить уже не к сказочной Руси, а к сказочной России XVIII–XIX веков.

Народными на первый взгляд могут показаться сказки Степана Писахова. Они насыщены фольклорными мотивами, рассказаны в особом стиле, северным говором, с прибаутками и сюжетами из жизни архангельских поморов. Тем не менее это литературные произведения, написанные самим Писаховым. Еще одним советским сказочником и сказителем был Борис Шергин, уроженец Архангельска, изучавший культуру поморов. Он записывал настоящие старины, создавал переложения народных сказок, а в других текстах часто использовал отрывки из былин и народных песен. Шергин также выдавал текст собственного сочинения за средневековое «Хождение Иваново Олельковиця сына Ноугородца», якобы частично переписанное им с оригинальной рукописи еще в юности. Поддельность текста доказал советский историк Владимир Мавродин, специалист по истории Древней Руси.

Писатели, входившие в ОБЭРИУ (Объединение реального искусства) 1927 – начала 1930-х годов, казалось бы, старались отойти от привычных форм искусства. Но на их творчество явно оказала влияние народная культура, особенно заговоры, небылицы и небывальщины. Гораздо реже встречаются образы из фольклора – например, в стихотворении Константина Вагинова 1931 года:

Русалка пела, дичь ждала,

Сидели гости у костра,

На нежной палевой волне

Черт ехал, точно на коне.

Еще один обэриут, Николай Заболоцкий, в 1929–1933 годах создал стихотворение «Меркнут знаки Зодиака». Фольклорная нечисть населяет строки этой необычной колыбельной:

Толстозадые русалки

Улетают прямо в небо,

Руки крепкие, как палки,

Груди круглые, как репа.

Ведьма, сев на треугольник,

Превращается в дымок.

С лешачихами покойник

Стройно пляшет кекуок.

Заболоцкий также создал знаменитое переложение «Слова о полку Игореве», работу над которым начал еще в 1937 году. Но в 1938 году поэт был осужден по делу об антисоветской пропаганде и смог вернуться к работе только после лагерей, в Караганде.

В 1936 году поэтесса Елизавета Тараховская написала пьесу «По щучьему велению», в которой соединила четыре русские сказки – «По щучьему велению», «Царевна Несмеяна», «Плясовая гармонь» и «Емеля-дурачок». Пьеса впоследствии станет основой для некоторых советских фильмов и мультфильмов.

Евгений Шварц, один из главных писателей-сказочников советского времени, в молодости публиковал фельетоны под псевдонимом Домовой. В большинстве произведений Шварц использовал сюжетные мотивы из