Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

В формализме винил Проппа и французский ученый Клод Леви-Стросс, создатель структурной антропологии. Пропп отвергал это обвинение, подчеркивая, что, «по возможности строго методически и последовательно, переходит от научного описания явлений и фактов к объяснению их исторических причин»[194]. В дневниках он замечал: «Я, несомненно, сильнее этого знаменитого француза Леви-Стросса, который пишет обо мне с таким пренебрежением. Только работать я не могу столько, как они, не могу быть на уровне того, что знают в Европе и Америке, потому что библиотеки наши не могут снабдить нас тем, что надо»[195].

Фундаментальный труд «Русский героический эпос», опубликованный к 60-летнему юбилею Проппа в 1955 году, имел успех. Проппа всячески чествовали, как будто он не пережил травлю в предшествующие годы. Он даже вступил в полемику с академиком Рыбаковым, а в 1963 году издал «Русские аграрные праздники». Последние работы ученого, «Проблемы комизма и смеха» (1976) и «Русская сказка» (1984), вышли уже после его смерти.

Пропп был далеко не первым, кто попытался систематизировать сказки, предложить их типологию. Но, как он отмечал, большинство начинало с классификации, «внося ее в материал извне, а не выводя ее из материала по существу»[196], то есть исследователи пытались подогнать сказки под искусственно выстроенную систему.

Пропп же исходил из самого материала, что позволило ему отметить повторяемость функций у на первый взгляд несхожих персонажей сказок. Всего Пропп определил 31 функцию, то есть поступки действующего лица, определенные с точки зрения его значимости для хода действия. Ему удалось выделить постоянные (действия персонажей для развития сюжета, их последовательность) и переменные (языковой стиль, количество действий и способы их исполнения, мотивировки и атрибуты персонажей) элементы. Элементы истории (испытание героя, поединок с антагонистом, преследование, спасение от преследования, наказание врага и т. п.) могут встречаться в разной последовательности, при этом сказка обычно состоит из двух и более «ходов».

Интереснее всего вывод Проппа о том, что волшебная сказка в своих морфологических основах восходит к мифу. То есть сохраняет отголоски древних языческих обрядов, обычаев и представлений.

В «Исторических корнях волшебной сказки» Пропп обращает внимание на то, что многие сказочные мотивы восходят к различным социальным институтам. Среди них особое место занимает обряд посвящения, который «совершался при наступлении половой зрелости»[197]. Инициация подразумевала, что проходивший обряд символически умирал, а затем воскресал уже новым человеком. Пропп связывает с этим гибель и воскрешение героев во время путешествия в другой мир, трактуя роль Бабы-яги как проводника в загробное царство.

Русские былины Пропп изучал в сопоставлении с «догосударственным» эпосом народов Сибири и Крайнего Севера, стремясь обнаружить и понять архаическую основу былин, объяснить специфику их героев и сюжетов. В исследовании праздников календарного цикла ученый опять же применяет структурный метод, приходя к убеждению, «что все большие основные аграрные праздники состоят из одинаковых элементов, различно оформленных»[198].

При всей стройности и убедительности теория Проппа – не установленный канон, не единственно возможное и допустимое объяснение природы и происхождения волшебных сказок. Предложенная им реконструкция ранних форм сказки, не дошедших до нас из древности, остается гипотетической, что нисколько не умаляет значения проделанной Проппом работы. И, не являясь частью массовой культуры, труды этого замечательного ученого могут пригодиться ее творцам, помогая лучше понять мир сказок и давая множество новых идей.

Ну а при чем тут «древо жизни Проппа», спросите вы? Ведь «Древо жизни» – название сборника статей Афанасьева. А в случае Проппа логичнее вынести в заголовок «Морфологию сказки».

Дело в том, что Владимир Пропп писал не только научные труды, но и художественные произведения. В том числе он создал автобиографичную повесть «Древо жизни» о детстве и юности героя по имени Федя. И мне хотелось бы, чтобы в этом коротком очерке Пропп представал не только обезличенным автором классификации сказок, а еще и живым человеком, души не чаявшим в семье, хорошим пианистом и фотографом, увлеченным древнерусским искусством, любившим картины Саврасова, Васильева, Нестерова и Врубеля.

Сказочная Русь в советском искусстве

Скульптор Сергей Коненков, выходец из крестьянской семьи, обратился к теме фольклора и язычества еще до революции. С 1907 года он создавал деревянные изваяния славянских богов, былинных персонажей и сказочной нечисти, зачастую нарочито архаичные, похожие на древних языческих идолов. В «Лесную серию» в том числе вошли «Великосил» (1909), «Лесовик» (1909), «Сова-ведьма» (1909), «Стрибог» (1910), рогатый леший «Астрахан» (1914), «Святогор» (1918). Статую Стрибога скульптор украсил инкрустацией и поместил ей на плечи бычьи рога.

Сергей Глаголь, автор первой биографии Коненкова, вышедшей в 1920 году, отмечал, что «появление на выставках ряда этих деревянных изваяний, этой ожившей мифологии древнего славянства, было совершенно неожиданно и поразило русский художественный мир своею оригинальностью и самобытностью»[199]. Глаголь приводит воспоминания, записанные со слов самого Коненкова – в том числе о сказках, которые будущий скульптор слышал в детстве от мужиков. Стремление Коненкова «воссоздать наивную мифологию древней Руси», по свидетельству Глаголя, было «заветною мечтою»: «Если народ при виде того, как дружинники Владимира топили в Днепре древнего Перуна, кричал “выдыбай боже”, то пусть же он снова выплывает на Москве-реке у старого Кремля». Глаголь убежден, что «Коненков верит в реальность этого таинственного мира, в действительность своего “Стрибога”».

В 1909 году Коненков также изваял мраморную «Ладу». Но для персонажей «Лесной серии» его излюбленным материалом было именно дерево. Среди немногих исключений – сделанный из цемента «Свистушкин» (1915), коненковская версия вымышленного бога Посвиста. Иногда Коненков воспроизводил образы, сошедшие с лубочных картинок XIX века, – например, изобразив своего Еруслана Лазаревича (1913) в стилизованном античном доспехе. А порой по-новому переосмыслял сказочные мотивы например, назвав «Жар-птицей» (1915–1916) статую нагой девы. В конце 1923 года вместе с женой Коненков уехал сначала в Ригу, а затем в США для участия в выставке. С ведома советских властей он надолго осел в Нью-Йорке, вернувшись в СССР только в 1945 году. На родине Коненков был обласкан властями, получал почетные звания и премии.

С. Т. Коненков. Стрибог. 1910. Иллюстрация из книги Сергея Глаголя «Коненков» (Петербург, 1920)

Как и в русской культуре начала XX века, славянское язычество уживалось во внутреннем мире Коненкова с христианским мистицизмом. До конца жизни он продолжал вырезать из дерева разных персонажей фольклора и народной демонологии, создавая целый мир, населенный лесовичками, кикиморами и Бабой-ягой.

В творчестве поддержавшего революцию художника Бориса Кустодиева жила своя сказка – народных гуляний, купеческого изобилия и пышных русских красавиц. И чем мрачнее становилась реальность для художника, который перенес несколько операций и писал поздние работы лежа,