Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и так от времяни до времяни оная усилилась, что матке с своего места движение зделает, и от нестерпеливости и слабости женской тоска умножилась, от чего члены могут ослабнуть, и в беспамятстве и вне ума кричать, чтоб де ей тогда на ум не взошло, а оную болезнь выпользовать можно б было тогда скорее, когда в первой раз слабость и тоска примечены, чрез искусство лекарское, но как те женки сурового воспитания и к лекарствам не привычныя, то и выпользовать их вскоре надежды мало осталось»{526}.

Случалось и так, что состоятельные пациенты прибегали к магическому способу лечения тогда, когда все прочие — рациональные, медицинские — были испробованы, но не исцелили. Например, дьяк Василий Васильев принялся искать магические причины болезни своей жены («искал как узнать, кто ее испортил и от порчи освободить»){527} только после того, как никакая профессиональная медицинская помощь не принесла облегчения. И он, очевидно, не был исключением.

Правда, отмечен и случай иного рода. В 1734 г. знахарь-волшебник, архангельский крестьянин Михаил Овчинников, промышлявший в Петербурге колдовской практикой, пожелал обрести медицинское средство у иноземного доктора. «Волшебник» Овчинников позволил ученику медицины переписать любовный заговор в обмен на «пластыри», которые приготовлял врач-иноземец{528}.

Большинству же российских подданных в случае болезни или родов в XVIII в. могли помочь, кроме священника и близких, молящихся за здравие, лишь жившие обычно по соседству знахари, коновалы и повитухи. Их инструментарий мог быть весьма разнообразным, но в данном контексте обратим внимание на его религиозную и магическую составляющие.

С древности известно, что выяснение причины болезни — лучший путь найти средства к исцелению. В религиозном сознании христианское толкование причин болезни наказанием за прегрешения могло сочетаться или даже вытесняться объяснением, в основе которого было вмешательство демонических сил. Так, среди предполагаемых причин болезни возникала матерная брань (а брань почиталась поруганием Богородицы{529}), и вовсе неслучайно в видении десятилетней расслабленной девицы Матрены Дудиной некий мифологический персонаж, «стричок», расспрашивал о причинах ее немощей: «Не бранит ли тебя отец и мать, и добры ли до тебя?»{530}.

Вместе с тем обрушившиеся на человека страдания требовали и иных объяснений. Если таких объяснений не находилось, то с неизбежностью возникали подозрения во вредоносной магии. Так было в 1749 г., когда помещик Сафьянников обратился в Сыскной приказ, указав, что жена его странным, «нечаянным», образом занемогла: «в жестокую болезнь впала, а потом на другой день <...> оказалось, что она волшебным образом отравлена»{531}. Так же и отец десятилетней Матрены Дудиной записал: «приключилась ей по осени неведомо с чего презельная во всем теле болезнь»{532}.

В исследованиях, посвященных традиционной культуре, неоднократно отмечалось, что в культуре индоевропейских народов болезнь воспринималась как результат воздействия сверхъестественных сил и демонических существ, как наказание за нарушение принятых в социуме запретов{533}. Болезни, происхождение которых в большей степени привязывалось к сфере «волшебного», обычно первыми ждали лечения вне сферы рационального, «ученого» знания.

Наиболее распространенными объектами магического целительства в XVIII в. были грыжи, лихорадка (жар), «животная болезнь», импотенция, «французская болезнь» (под ней подразумевались различные венерические заболевания), зубная боль{534}. Причины «животных болезней» искали в порче («окормлении»){535}, а кликушества — во вмешательстве нечистой силы, «дурного глаза», контактной и парцеллярной магии. В результате телесное расслабление, кликушество и «дьявольские видения» становились поводом для обращения как к церковному пастырю, так и к волшебнику-знахарю. Нередко магические практики в сочетании с церковными использовали для избавления от запоев. Наконец, среди болезней магического происхождения, как уже отмечалось, числились меланхолия от любви и тоска (по крайней мере, именно такие болезненные чувства упоминаются в заговорах-«присушках»), которые стремились одолеть волшебными способами.

Практикующие магию «волшебники», разумеется, были далеки от того, чтобы опровергать эти представления: в 1746 г. колдун Семен Минов объяснял болезнь двух крестьянок тем, что одна из женщин «ступила на наговоренный след», а другая перешагнула через наговорные корешки, от чего обе оказались «испорчены»{536}. В 1708 г. рыбак Максим Афанасьев в Москве согласился лечить, только «удостоверившись», что болезнь — от порчи{537}. Болезнь конюха Демида Еремеева нашла у знахаря Семена Карпова следующее объяснение: его «испортили» ради легкомысленного увеселения («бездельной человек пошутил»){538}.

Магическое извинение находит и пьянство. Святой Никола в видении Матрены Дудиной объясняет, почему впал в запой отец девицы: «Ты (Егор, отец Матрены. — Е. С.) в прошлом году был в гостях у дяди Рязанова о Рождестви Христове, тебя тут испортили — поднесли тебе пить в маленкой кружечки порчи пиво, как бы оно было не в пиви — в воды, то бы ты умер».

Приход болезни означал появление тяжести в теле. Здоровый человек мыслился как легкий, больной — всегда как тяжелый{539}. Большинство тех, чьи речи записаны в следственных документах, говорили, что эта «тяжесть» больного человека связана с вошедшими в его тело злыми демонами болезни. Эти антропоморфные и зооморфные символы болезни становились уже предметом специального исследования{540}, поэтому приведем здесь только несколько показаний XVIII в., дающих дополнительные свидетельства об этих болезнетворных существах.

Болезнь жены регистратора Коллегии иностранных дел Петра Сафьянникова якобы произошла от магического «окормления», произведенного крепостной девкой Анной; эта болезнь виделась окружающим в виде «гадины наподобие мыши», и барыня сделалась здоровой только тогда, когда родила это мучившее ее чудовище! Заметим, что «гадина» была, судя по всему, вполне реальной, ибо была прислана вместе с обвиняемой Анной в Сыскной приказ (к сожалению, никакого следа «гадины» и даже ее освидетельствования в деле не сохранилось){541}.

Десятилетняя Матрена Дудина описывала своих демонов болезни то как огромную собаку («собака такая большая, как с быка»), которая «хочет кусать», грозит «изгрызть», «по рту <...> ударила, рот <...> зажала, не даст говорить», то как вид петуха, который «давит по горлу», то как белого быка, овцу и др. Среди антропоморфных существ, мучивших Матрену Дудину, можно найти длинноволосых женок-лихорадок с их матерью, как в популярной апокрифической молитве св. Сисинию во избавление от жара{542}. Эти лихорадки в видении Матрены обычно жгли, кололи, затыкали ей рот: «пришла жонка с ножиком, хочет зарезать, да тако с ней пламя огненное великое»; одна «собой очунь высока, волосы долги, чорны, роспущены, на головы треух белой с наушками, болшой костычь белой же широкой, и ударила меня по брюху и волосами обожгла и толико стало мне весьма больно и