Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

веру в возможность разумом осмыслить все сущее, включая область телесного недуга, а значит, объяснить этот недуг в иных категориях, не прибегая к заклинанию злых духов болезни. Но, как представляется, между теми, кто лечился у ученых медиков, и теми, кто продолжал обращаться к знахарям и волшебникам, в XVIII в. только росла культурная дистанция и зрели основания для культурного конфликта.

Глава 10

Волшебство и «новая культура»

века Просвещения

Приведенные материалы при всем их многообразии дают представление более о неизменном присутствии магической составляющей в религиозном сознании православных жителей Российской империи XVIII столетия, нежели о переменах, которые происходили в век секуляризации общественной жизни.

Подсчет динамики численности колдовских процессов в России в XVIII столетии (к сожалению, несовершенный из-за неполноты Источниковой базы) отчетливо показывает всплески и падения интереса к «волшебству» на протяжении 1700–1801 гг. В настоящее время можно с уверенностью говорить о:

23 колдовских процессах в 1700–1720 гг.

80 процессах в 1721–1740 гг.

97 процессах в 1741–1760 гг.

22 процессах в 1761–1780 гг.

18 процессах в 1781–1801 гг.{564}

С чем связано значительное сокращение преследований «волшебников» в 1760—1800-е гг.? Как «новая культура» с присущими ей «движением» и «светскостью»{565} изменила отношения власти, церкви, общества к «волшебству»?

Наиболее отчетливо изменения в отношении к магии демонстрируют законодательные памятники XVIII в. Если, вступая в XVIII столетие, Россия при значительности церковно-учительной традиции порицания «волхования» и «чародейства» не имела статей общерусского светского закона о наказании «волшебников» (очевидно, что приговоры выносились прежде всего за «порчу», которая мало отличалась в представлении человека допетровской эпохи от прочих уголовных деяний{566}), то с наступлением «нового периода русской истории» Россия вместе с европеизацией вдохнула и европейскую озабоченность относительно «ведьм» (во всяком случае, никогда, ни ранее, ни в последующие века, в России колдовству не посвящали такое количество законодательных актов).

Петровское законодательство нашло возможным угрожать наказанием вплоть до сожжения «заговаривателю ружей, суеверному и богохульному чародею», включив при этом в законодательный акт аргументацию, основанную на мифологии отдаче души дьяволу: «обязательство с дьяволом» значительно усугубляло вину подследственного{567}. Вскоре, однако, выяснилось, что Петр выбрал давно устаревший европейский образец: к моменту появления петровских статей об «обязательстве с дьяволом» во Франции, например, уже более тридцати лет действовал июльский эдикт 1682 г. («О наказании предсказателей, магов, колдунов и отравителей»), запрещавший судам признавать «пакты» с дьяволом за реальность и последовательно трактовавший ведовство как занятие обманщиков — «соблазнителей»{568}. В тех же государствах Европы, где аналогичные французскому законодательные решения еще не были приняты{569}, «охота на ведьм» постепенно с середины XVII в. становилась анахронизмом, а вера в колдовство начала осмеиваться.

В России подобное отношение к «чародеям» было декларировано только Анной Иоанновной. 25 мая 1731 г. императрица подписала указ, который должен был способствовать искоренению в России суеверий, в особенности всякого рода «обманного» волшебства. Однако примечательно, что, отдавая дань новомодным рационалистическим и просветительским толкованиям «суеверий» и «волшебства» как «обманства» (о вреде от чернокнижия, кроме «гнева Божия и гнева ея императорского величества» в аннинском указе речи уже не было), составители указа все еще предусматривали самые жесткие формы наказания, как для практикующих «волшебников», так и для обращавшихся к их услугам: «А ежели впредь кто, гнева Божия не боясь и сего Ея Императорского Величества указу не страшась, станут волшебников к себе призывать или к ним в домы для каких волшебных способов приходить, или на путях о волшебствах разговоры с ними иметь и учению их последовать, или какие волшебники учнут собою на вред или, мнящее, якобы на пользу кому волшебства чинить: и за то оные обманщики казнены будут смертию, сожжены...»{570}.

Не случайно, что, в отличие от его французского предшественника, аннинский указ стал весьма примечательным шагом не в прекращении, а, напротив, в развязывании широкого государственного и церковного гонения на «ведьм» и народные магические практики. По указу 1731 г. продолжали судить волшебников и при Елизавете Петровне. На тридцатилетие с 1731 по 1761 г. в России выпало чуть ли не самое большое количество процессов по волшебным делам (почти 150 из исследованных нами 200 в XVIII в.!).

Существенные изменения в законодательство против «волшебства» были внесены только при Екатерине Великой{571}. Правда, в первый год ее правления 8 октября 1762 г. был обнародован сенатский указ «О поступании с появившимися в Ростове притворными кликушами и с шатающимися по Москве нищими». Он, в частности, требовал наказания для всех, объявлявших себя кликушами: «с таковыми явившимися притворными кликушами, когда оные явятся, ловя их, поступать по силе состоявшихся и преждепубликованных указов»{572}. Однако в дальнейшем просветительское неприятие «мучительств» за веру заставит императрицу записать в Наказе Уложенной комиссии не только принятые штампы о волшебниках-обманщиках, «обольщающих народ», но и то, что «обвинение в сих... преступлениях может чрезмерно нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан и быть источником безчисленных мучительств, если в законах пределов оному не положено»{573}.

В Синоде это пожелание императрицы положить «пределы мучительства за веру» не всеми членами было принято однозначно. Примечательно, что переяславский епископ Сильвестр (Страгородский) предлагал не только подтвердить даже «расширить» старые законы об истреблении «суеверия» и кликуш, но и «вновь узаконить» пресечение масленичных гуляний («народного бешенства на седмицу сырную»), истребление «беззаконных в рождественские святки игрищ» и «игралищных позорищ на публичных и открытых местах...»{574}. Правда, в окончательном решении Синода предложения Сильвестра развития так и не получили. В частности, Синод постановил рассматривать веру в волшебство как глупость и поэтому наказанию подвергать умеренному, прежде всего учителей, а не пользователей магическими средствами. Синод определил и то, что наказание духовное (епитимья) должно предшествовать наказанию светскому и это наказание должно быть разным для «волшебников»-профессионалов и для малоразумных пользователей:

«Прежними Уложением и другими законами волшебникам и заговорщикам от ружья и от прочаго жестокая положена казнь. А по производившимся многим делам усмотрено, что таковые люди от одного своего неразумения и льстя себя глупою и безразсудною надеждою в таковой поступок впадают, а в самом же деле никакого по их желанию действия, каковыя они в бездельных письмах своих изъясняют, не бывало и быть не может, кроме одного их мечтания, каковое они в силе действия безумно присвояют. Того ради просит высокоматерняго Ея Императорского Величества к таковым легкомысленным людям облегчения, хотя они без наказания оставлены быть