Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Генеральная линия екатерининского законодательства о «суеверии» — перевести решение дел на места в светские суды{605}, тоже имела не только положительные результаты. Очевидно, что центральная власть переоценила просвещенность своих провинциальных подданных. В провинции и в XVIII в., и в более позднее время известны случаи вынесения смертных приговоров со ссылкой на закон. Так, в 1773 г. ратуша города Ельца решила казнить купецкого человека Савву Маркина, якобы посредничавшего в «порче» кликуши. Только после вмешательства Московской Синодальной конторы, назвавшей дело «сомнительным», а кликуш «притворными», дело было передано в Воронежский магистрат (как оно там кончилось, нам не известно){606}. Близкое дело имело место в той же Воронежской губернии в 1781 г. — крестьянина Ефима Кошолкина спас от деревенской расправы только Воронежский совестный суд: приведя законодательство против кликуш, суд приговорил кликуш «за обман» к наказанию плетьми, а «колдуну» Кошолкину назначил вдобавок к наказанию плетьми церковное покаяние, так как «оные причины отягощают судьбу его единственно из глупости и невежества»{607}. В 1770 г., когда в Любимской воеводской канцелярии крестьянка Пелагея Никитина после побоев призналась в волшебстве («в напущении на крестьянских женок беснования и кликоты»), ее спасло лишь вмешательство Синода: Никитина была признана невиновной, а любимский бурмистр за истязание крестьянки понес наказание{608}.

При всей противоречивости картины вмешательства светской власти в искоренение «суеверий» нельзя в заключение не отметить и некоторых достижений, оправдывающих ее усилия. В череде разнообразных дел о наказании «суеверов» в практике судопроизводства совестных судов конца XVIII в. можно найти и образцы, соответствующие идеалам Просвещения, когда преступление оправдывается «суеверием» и «совершенной глупостью»{609}, а наказание в форме епитимьи назначается за прегрешения.

В 1784 г. Архангельский совестной суд в приговоре по делу о «волшебстве» крестьянина Петра Трапезникова записал: «невежество его, от которого обман колдовства происходит, явилось доказательно потому, что по содержанию заручных ево в совестном суде ответов не знает он слов и силы десятословнаго Закона Божия, не разумеет, в чем состоит сила человеческия души именуемая волею человеческою и не понимает, могут ли или нет таинственные волшебников слова управлять действия человеческая воли». Совестной суд наказывает обвиняемого «всенародным покаянием», а архангельский епископ определяет «оному Трапезникову в Архангелском монастыре в воскресные шести седмиц дни во время пения стоять у дверей, а в протчия дни учить изустно Катихизис и игумену того монастыря оной объяснять»{610}.

В 1770-е гг. Тульский совестной суд объяснил кликушество как результат «нелепых воображений, закоренелого самомнения и невежества», а потому счел возможным оставить его без наказания: «Соображаясь с силою Высочайшего о губерниях уложения 26 главы 397 и 399 статей...»{611}. Примерно в это время Псковский совестной суд в резолюции об использовании магического приворота резонерствовал о недейственности «любовного напитка»: «ибо кроме обману ничего в нем заключаться не могло, и открылось в деле одно только суеверие, якобы можно какими-либо способами с помощью колдовства или любовь воспламенить или оную совершенно погасить и обратить в ненависть, каковым суеверием в самом действии и заражены они подсудимые»{612}.

Такие приговоры не остались незамеченными, и в конце XVIII в. в обществе осознали перемены в практике наказаний за волшебство. Недаром в опубликованном в 1795 г. «Словаре натурального волшебства» его переводчик в статью «ведьма» включил собственное заключение: «Сколь страшно прежде сего было подвергнуться доносу в колдовстве, столько мало ныне жалобы таковыя уважают, либо совсем сему не верят, или не важной делают приговор»{613}.

На протяжении всего столетия представление о необходимости наказания за волшебство и «суеверие» сохраняло значение и в законодательном дискурсе, и в практике судопроизводства. Декларируя, что лучшим лекарством от суеверий является «просвещение», светская власть при этом все меньше желала видеть в суевериях чисто духовные преступления. Приравнивая суеверия к мошенничеству, к мелким уголовным деяниям, к проступкам глупцов, слабоумных и малолетних, власть все менее доверяла церкви самостоятельно решать судьбы ее паствы{614}. Да и церковь, очевидно, к этому не всегда стремилась.

И для властей, и для подданных на протяжении всего XVIII столетия понятие «волшебство» (как и понятие «суеверие») продолжало нести в себе элементы культурного конфликта. Это был конфликт между просветительским идеалом «разумной веры» и реальностью традиционной православной религиозности. Притягательность магии — вера в достижение желаемого тут же, посредством «волшебных слов» и действий — оставалась значительной, соперничая с христианским догматом о воздаянии в «будущем веце».

Очевидно, что за XVIII столетие магия и волшебство ушли из арсенала государственных деятелей; при помощи волшебства к концу века все реже пытались разрешать социальные конфликты. Можно согласиться с мнением А. С. Лаврова, что «наибольших успехов удалось добиться в дворянской среде, где обвиненный в колдовстве сталкивался с насмешками и осуждением»{615}. Именно в этой среде все более находилось людей, декларировавших вредность и абсурдность колдовства{616}. Вместе с тем вряд ли стоит упрощенно толковать встречающиеся в законодательстве и литературе XVIII в. замечания о том, что вера в волшебство оставалась лишь среди простонародья{617}, — «простых» разумением хватало во всех сословиях. Тем не менее, хотя магические практики тоже демонстрировали возможности приспособления к вкусам и запросам эпохи, они мало-помалу оставляли за собой все более ограниченное поле влияния.

Часть вторая

БОГОХУЛЬНИКИ И КОЩУНСТВУЮЩИЕ

...О богохульстве дела, собрав в одно место и, дабы соблазна не произходило, запечатав казенною синодальною печатью, хранить от прочих особо...

Из распоряжения Синода 1759 г.

Кощунство — смехотворство, шутки забавный.

Кощунник — тоже шут или балагур, просто смехотвор.

П. А. Алексеев. Церковный словарь, или истолкование речений славенских...

Глава 1

Поругание святых и святынь

Специфику народного восприятия святыни в Средневековье и Новое время гораздо чаще принято исследовать, опираясь на источники «позитивного» порядка (о почитании святых и святынь), тогда как источники «негативные» — о непочитании и наказании святых и святынь, о кощунственных и псевдокощунственных поруганиях — привлекаются при анализе народной религиозности гораздо реже.

Действительно, свидетельства профанации сакрального — источник специфический, содержащаяся в нем информация порой поражает грубостью демонстрации религиозных чувств индивида. Однако история богохульства может