Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

значительно больше обращали на себя внимание доносчиков и свидетелей. По характеру преступлений богохульные деяния клириков мало отличались от деяний их паствы. Типичные «богохульные» и «кощунственные» деяния духовных лиц выглядят так.

Во-первых — это чтение, переписывание «смеховых» текстов, смеховое пародирование службы (об этом подробнее в следующей главе).

Во-вторых — святотатство, кража святынь{638}.

В-третьих, клирики порой обвинялись в пьяном разбое с повреждением святыни.

Например, в Троице-Сергиевом монастыре монахи Корни-лий и Иоакинф выпили и подрались, Иоакинф заперся в чулан, а Корнилий схватил топор и изрубил дверь чулана. Иконы на двери с внутренней стороны Корнилий не видел, «противности и иконоборства» не имел, но за пьянство и кощунство был наказан плетьми и отослан в дальний монастырь в неисходное житье и работу{639}. Поп мог обвиняться в кощунстве и за то, что учинил пьяный дебош с использованием копия и потира{640}.

Наконец, к следствию доставляли духовных особ и за матерную брань с упоминанием сакрального.

Так, протопоп Екатеринбурга Иван Федосьев на Святой неделе пришел с образами в дом екатеринбургского секретаря Кузнецова и там на свою беду повстречался с лютеранином ректором Штерманом. Возник спор. Поп Иван спросил: «Ты бусурманин и блядин?» Штерман ответил: «Не подобает пьяному с иконами по улице ходить!» Поп: «Которое де лучше пьяницей быть или блудником?» Штерман: «Пьянство более грех для того, что от пьянства многие злодеяния происходят и надлежало тебе быть зерцало народу, а ты хуже скота... Смотри, Богородица пред тобою стоит, а ты скверные и непристойные слова говоришь». Тут разъяренный протопоп и произнес: «Что мне Богородица, я с нею трижды сквернодеяние учиню (и выговорил прямо народным речением)». Секретарь Кузнецов донес, и дело рассматривалось Тайной канцелярией. В ходе следствия протопоп Иван Федосьев ссылался на меланхолическую болезнь, что был пьян и ничего не помнит. Однако он был лишен священства и 21 сентября 1738 г. казнен{641}.

На рубеже XVIII и XIX вв., казалось бы, более тяжкое преступление 26-летнего благочинного Каргопольского уезда священника Ивана Гурьева окончилось не так трагично. Суть его богохульства состояла в том, что он пьяный в кабаке «поучал народ не веровать Богу, называя Христа разбойником, Богородицу блудницей, а святых апостолов есаулами». Поступил донос, и Синод лишил Ивана Гурьева священства за пьянство и богохуление и передал дело в Губернскую судебную расправу. В приговоре расправы значилось, что Гурьев по законам достоин отсечения головы, но раз смертная казнь с 1754 г. отменена, то распопу положено дать 100 ударов кнутом, вырезать ноздри, «заклепать в кандалы и отослать вечно в каторжную работу на екатеринбургские золотые рудники». Спасло Гурьева только прошение на имя императора Павла, и Гурьева высочайшим утверждением отправили в солдаты{642}.

Вряд ли можно согласиться с заключениями, высказанными советскими исследователями 1950—1960-х гг.{643}, о том, что следственные дела о поругании святых и святынь свидетельствуют о безразличном и прямо отрицательном отношении к религии, о зарождении атеизма в России. Ведь за исключением недавно принявших православие двух персов и трех западноевропейцев на русской службе, еретиков-иконоборцев (о них см. в части 3), а также старообрядцев, не признававших ничего освященного послениконовской церковью, подавляющее большинство известных нам русских «богохульников» не отличались антицерковными и антиправославными убеждениями, а некоторые и вовсе слыли примерными прихожанами.

О крестьянине Евтихии Петрове, в матерной брани упомянувшем церковь, даже при вынесении приговора было сказано: «Петров ни в расколе, ни тому в подобной ереси не состоит, а есть настоящий греческого закону христианин, так как на исповеди и у святого причастия бывает, то следственно такое сквернословие учинено им, Петровым, без всякаго к ереси и тому подобнаго к противности или поруганию закона намерения, а единственно яко от простолюдина по непросвещению крестьянского его состояния и по закоренелой грубости в бранной злобе от невоздержности и лехкомысленности»{644}.

Возможно, объяснение многих богохульных поступков содержалось в «безмерном пьянстве», сопровождавшем поругание святых и святынь?

Нет никаких сомнений, что пьянство, развязывавшее язык, было действительной причиной многих преступлений, хотя обвиняемые нередко даже преувеличивали степень своего опьянения, чтобы оправдать кощунство или богохульство{645}. При этом отношение властей к «пьяному богохулению» не оставалось неизменным. Встречаются приговоры, в которых пьянство (вопреки статье Воинского устава!) было признано «смягчающим обстоятельством», но во многих случаях судьи определяли кару, не принимая его во внимание. Могло случиться и так, что нелепый случай — пьяный церковный служка выронил икону во время отпевания — приводил к тому, что человек 14 лет находился под караулом, ожидая приговора{646}.

Еще более трагично кончилась пьяная выходка саранского посадского Андрея Курбатова. Хлебосольный Курбатов, не желая отпустить гостей накануне праздника, на слова «Нельзя нейти в церковь Божию понеже завтра великой праздник Св. Троицы» ответил: «Мат-ди е в рот». Синод, удостоверившись в добродетельном поведении Курбатова («что он те слова произнес не з другой каковой-либо к церкви святей противности, но токмо, как видно, от пьянства и лехкомыслия и от не-разсуднаго и дерзкаго не хотя отпустить от себе гостей неистовства»), указал сослать Курбатова на полгода в монастырь «в труды». Дело, однако, затерялось, и через два года, в 1748 г., преступление Курбатова Синод определил уже как «весьма тяжкий грех» и велел его сослать в монастырские труды на два года. Приговор, однако, не был приведен в исполнение, так как посадский Курбатов под караулом заболел и умер{647}.

Случай с богохульством писаря Максима Иванова окончился без столь тяжелых последствий: в 1747 г. писарь, пребывавший в беспробудном пьянстве и беспамятстве, бранился, смотря на икону Богородицы и называя ее «щепкой и тарелкой». Опомнившись, Максим Иванов сам донес на себя, признавая богохуление и повторяя, что сомнения в почитании икон не имеет и ежегодно приходит к исповеди. Все духовные лица признавали, что иконоборства Максим Иванов не имел, а «нанес хуление образу» не из злого умысла, а от «пре-излишнего пьянства». По этому делу Синод указал только наложить на писаря епитимью на год и отправил его под надзор духовного отца{648}.

В 1752 г. крестьян Усольского уезда Силу и Ивана Петелиных за богохульную брань вместо наказания отправили в монастырь (соответственно на три и на один год), приняв во внимание их пьянство и невежественность», «оным Петелиным... яко совершенно не токмо силы Божественнаго Писания, но ниже знающим грамоте, за таковое от грубости и от Крайнева в пьянстве безумства произнесенные, а не из злости богопротивные слова