Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

потому хула на Бога и поругание иконы становились явлениями как бы одного порядка{672}. Так, санкт-петербургский подканцелярист Василий Густышев «взъярился» на икону из-за того, что его во внеурочное время позвали на службу; солдат Спиридон Дондулин побросал иконы на пол в сетованиях об украденных деньгах.

В 1730 г. дворовый Иван Гурьев сын Столяр, вернувшись в людскую, бранил погоду: «Нельзя за мокротою в конюшню ходить. Я бы взял Бога и бил его в три плети, и высек бы впроводку кнутом». Позднее на следствии Столяр ссылался на пьянство, но все свидетели говорили, что он был трезв. Иван Столяр сначала был отправлен для увещевания в Заиконо-спасский монастырь, где он покаялся и причастился, а потому вскоре Синод счел, что Столяр «в вере сомнения не имеет». Между тем Московская губернская канцелярия и Сенат на основании Соборного уложения вынесли Ивану Столяру смертный приговор; с приговором о сожжении богохульника согласился в конечном итоге и Синод{673}.

Почти то же самое, что и Столяр, произнес в 1736 г. солдат Кексгольмского полка Филипп Мандыхин, который, вернувшись 25 ноября из караула на гауптвахту, сказал: «Вчера было у Бога сухо, а ныне мокро, я бы взял Бога да кнутом и рассек». Оправдываясь, солдат говорил, что произнес только: «У Бога не как у мужика, вчерась было вёдро, а ныне дождь». Но свидетели подтвердили первую версию. В Тайной канцелярии приговорили: Мандыхина нещадно бить кнутом и выслать в Оренбург{674}.

Несколько более мягко бранился в связи с плохой погодой 73-летний солдат Михайла Щукин. В 1746 г. матрос Михаил Тябзин донес о таких его речах: «Вот ныне отставки от службы нет, и правды, как в Боге, так и в царе не стало». Сам Щукин признался только, что сказал, вернувшись в казармы в плохую погоду: «Бог де нас не милует, что смерти не дает, и государи до нас немилостивы, что нам от службы отставки никакой нет». Солдату вменили в вину не богохульство, а только «вольные речи» и наказали плетьми{675}.

Бог в этих случаях представляется «богохульникам» во вполне материальном образе, и суждения о нем вовсе лишены пиетета. Но на наш взгляд, кощунственные высказывания проистекают не из сомнения во всесильности Бога, а от свойственного обыденному религиозному сознанию сближения сакрального с земным и переноса земных отношений на отношения с Всевышним. Аналогичные свидетельства о легком переходе от умилостивления к наказанию святого и святыни есть в материалах разных эпох{676}.

Крайнее сближение священного с низменным, а порой и с постыдным встречается в многочисленных делах о матерной брани святых, Богородицы, Христа{677}. В этих случаях матерная брань как бы удваивает силу кощунственного поругания, если принимать тезис Б. А. Успенского о том, что любая матерная брань и без упоминания священных имен имеет смысл осквернения Матери-Земли, Богоматери{678}.

Вот какая полемика о матерной брани произошла в 1756 г. на мельнице между отставным солдатом Иваном Потаповым и крестьянином Данилой Яковлевым: «Крестьянин Данила Яковлев ево, салдата, увещевал и говорил: «Напрасно де ты матерными словами бранишься — у нас у всех мать едина Пресвятая Богородица». На что он, салдат, сказал: «Я де тое мать и браню, а не оного крестьянина Тихона мать». А потом он же, <...> крестьянин, сказал такими точно речьми: «Поетому-де ты на Христа Спасителя такую хулу понесешь!» На кои де слова он, солдат, сказал: «Что-де я и Христа Спасителя штаны на себе ношу». А потом он же крестьянин Тихон Зимин ему ж, салдату, сказал, что-де ты поетому и угодников ево ни во что стоновишь, на что-де ему Зимину он же, салдат, сказал: «Я де болшей брат Николаю чюдотворцу и Сергию преподобному»». Слова солдата Потапова в Синоде восприняли с беспокойством, солдата подозревали в расколе, в принадлежности к христовщине, но Потапов утверждал, что находится в лоне православной церкви{679}.

Прочие случаи еще более грубы и натуралистичны, но они лишний раз подчеркивают «грубость» веры и крайнее «снижение» значения сакральных символов при их использовании в «грубой повседневности». В 1759 г. был осужден в Тайной канцелярии арестант Михаил Алтуфиев за произнесение матерных слов о Боге: Алтуфиев, недовольный тем, что арестант Собакин был освобожден от каторжных работ по старости (то есть «Богом и государыни указом»), сказал Собакину: «Который тебя Бог определил в престарелые — я де того Бога...» Правда, в свое оправдание Алтуфиев говорил, что имел в виду «татарского бога», но тем не менее он был признан виновным и наказан кнутом{680}.

Аналогично в 1751 г. арестант Пахом Головин обвинялся за ложное кричание «слова и дела», а также за пьяную матерную брань в адрес Христа{681}.

В 1747 г. казак-колодник Иван Бирючев донес, что, будучи в караульной избе, просил палача Петра Шестунича продать ему нательный медный крест, на это Петр Шестунич, «вынув из штанов тайный уд и держа в руке, говорил троекратно: «Вот де тебе крест»». При расспросе Петр Шестунич сказал, что все было в пьянстве, а в трезвости и в мыслях такого кощунства учинить бы не решился. Синод же счел пьянство не извиняющим обстоятельством, назвал палача «всезлейшим хулителем»{682}.

В 1730 г. 19-летний солдат Филипп Сизимин, будучи пьян, сетовал на судьбу и, глядя на икону, говорил: «Ох, Всевышний Творец, долготерпелив Ты....» (далее следовали матерные слова, вынесенные в специальную секретную часть дела). Сизимин своей вины не скрывал, упирая на «безмерное пьянство», но следствие установило, что солдат Сизимин на исповеди не бывал, оставляя покаяние «на старость», «смотря на других, которые так чинили». Исповедав, Сизимина, невзирая на его раскаяние, приговорили к сожжению{683}.

Почти во всех известных случаях к поруганию и кощунству приводит тяжелое положение: для угнетенного и забитого колодника, солдата, крестьянина «кощунственные речи» становились своеобразной психологической разрядкой, иногда это были оговорки и значительно реже — изъявления протеста. В подавляющем большинстве случаев нам известно лишь о единичных «срывах», а не о повторяющихся намеренных речевых провокациях богохульника.

Так, беглый солдат Абросим Никулин матерно ругал Богородицу и Христа тогда, когда его наказывали за побег{684}. Полковой писарь Анисим Ловягин после побоев офицера так говорил писарю Петру Деткову, стыдившему его за матерную брань: «Ну де к матери в... и з Богом, много де богов ныне и бьют, кои в мундирах ходят». После наказания плетьми Ловягина вернули в Астраханский полк{685}. Солдат Алексей Бегунов в 1758 г. «слова