Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

купец Михаил Новосельцев подал доношение в Преображенский приказ, обвиняя монаха, а в прошлом игумена одного из устюжских монастырей Иоасафа Кокорина в воровстве. Новосельцев указал также, что «присмотрел» у Иоасафа «книжицу, в которой написано празднество кабацкое с вечернею и с стихеры, у которого приложены, якобы, и паремии, в которых писано отметнаго, мерскаго, сквернаго жития питание и другое многое непотребство, из чего признаваетца в немалую противность закону христианскому».

При обыске в пожитках Иоасафа указанная «книжица» было обнаружена и вместе с делом в 1727 г. оказалась в Московской синодальной конторе. Сам Иоасаф Кокорин о ней при расспросе сказал: «Десять тетраток скорописных в восьмуху шалберные, в которых написано празднество в неподобных местах на кабаках о пьяницах, дал ему, игумену, списать устюжанин Иван Игумнов, который стоит в Москве в Китае на Певческой улице, для посмеху пьяницам, а сказал, [что] такие-де шалберные тетрати продают в Москве на Спасском мосту, а кто продает, того не сказал, а он не спросил, и с тех тетратей стал было он списывать для смеху пьяницам, который список ево, игуменской, руки взят с теми ж тетрати, а держал их при себе спроста, а ничего по ней не действовал и подлинно их не читал» (л. 30об.).

Чуть позже Иоасаф уточнит, что Иван Игумнов купил те тетради на Спасском мосту у старца Чудова монастыря Герасима Клосного. Иеродьякон больничной церкви Чудова монастыря Герасим был сыскан и «марта 10 дня (1727 г.) <...> в допросе сказал, вышепоказанную де о пьяных тетрать устюжанину Ивану Игумнову он продал, а взял за нее 12 алтын, и та тетрать писма руки ево, Герасимовой, а списывал-де он ту тетрать с тетраток же у безместного попа Ивана Акиндинова, а кто-де те тетратки сочинил, он, Герасим, не знает» (л. 28об., 129).

Поп Иван Анкидинов также был пойман, допрошен и сознался, что «тетратки» Герасиму давал, «а те-де тетратки принес к нему, попу, в дом вотчинной конторы копеист Павел Телегин. И те тетратки вынял из кармана и показал ему, попу, и он-де, поп, усмотри, что они шалберные, и просил-де ево, чтоб дал ему, попу, прочесть». Но якобы Иван Анкидинов тетради те не читал, а только дал списать с них старцу Герасиму Клосному и затем вернул их Телегину, который ко времени следствия уже умер (л. 129об.). Так на смерти копииста цепочка переписчиков «Службы кабаку» оборвалась.

По приговору Московской дикастерии от 8 марта 1727 г. за держание «тетрати шалберныя празднеству о пьяных, который к народу непотребная, но к соблазну явилась» Иоасаф Кокорин, Герасим Клосной и Иван Анкидинов были наказаны плетьми (л. 50–51).

Расследование, однако, на этом не закончилось, и «тетрати шалберные» (которые могли бы стать четвертым и вторым по древности списком «Службы кабаку», после изданных В. П. Адриановой-Петретц!) из дела странным образом вместе с рядом других компрометировавших Иоасафа Кокорина документов исчезли. Об этом доносил в 1729 г. в Синод все тот же купец Михаил Новосельцев, снова обращая внимание синодальных членов на «противность закону христианскому», содержащуюся в «Службе кабаку», и на то, что переписывал ее Кокорин, очевидно, «для разсеяния в народ непотребства» (л. 139). Синод снова поднял дело, и только благодаря этому до нас дошли расспросные речи и несколько отрывков самого памятника (л. 46).

В 1756 г., почти тогда, когда митрополит Арсений Маце-евич изучал дело ярославского дьячка Якова Трофимова, «Служба кабаку» послужила основанием для доноса и возбуждения следствия против духовного лица — нижнетагильского священника Дмитрия Лапина. В Тобольской духовной консистории (которой, между прочим, в 1741–1742 гг. руководил Арсений Мацеевич) нижнетагильский заводской приказчик Мирон Попов назвал «Службу кабаку» «кощунственной», ссылаясь «прямо на первую главу петровского Воинского Артикула, по которой виновные в богохульстве подлежали смертной казни». В приговоре Тобольской консистории обвинение в «кощунстве» было сохранено{715}. И в деле 1756 г., как ранее в деле 1726–1729 гг., обвиняемый священнослужитель Димитрий Лапин оправдывался, что по списку «Службы кабаку» он не только «никакова... кощунства не чинил», но «копию списал для одного пьяницам посмеяния»{716}, его же обвинители видели в произведении и «диавольское», и богохульственное «службе Божией и слову... поношение»{717}.

Сравнение Е. К. Ромодановской двух следственных дел о «Службе кабаку» дало основание заключить, что произведение и в XVIII в. продолжало иметь успех, в первую очередь у представителей низшего духовенства{718}. Сомнительно, однако, что переписчики и читатели из этой среды искали в «Службе кабаку» «противность закону христианскому». Думаю, что в своих показаниях они не лукавили, называя произведение «шалберным», читай: «смеховым» («пьяным посмеяние»). Более того, именно представители церковного причта должны были особенно остро чувствовать и воспринимать ту сложную словесную игру, которая и составляет смысл «смехового» пародирования церковного текста{719}. Точно так же, вероятно, «Песня про попов», переписанная ярославским дьячком в 1750-х гг., должна была особенно смешить членов церковного клира, потешавшихся над поповскими «слабостями» или занятиями «не по чину»: в песне поминаются попы, служащие «потайны молебны» или венчающие без учета степеней родства, что предполагало обычно большую мзду («На сестре обвенчать попы барлокския»), попы ленивые («Позвоня, не певши, из церкви ити»), «колгоморовския» попы, торгующие репой, и работающие по найму попы «троецкия» и «воскресенския».

Похоже, что к преданным ценителям смеховых текстов принадлежал и коломенский поп Яков Тимофеев, попавший под следствие в 1770 г. Во время обыска у него были обнаружены, кроме апокрифов («Сон Богородицы», «Иерусалимский свиток», «Беседа трех святителей», «Сказание о днях добрых и злых», «Житие Андрея Критского»{720}), «Травника» с заговорами, гаданий «с употреблением Божеского имени и царя Давида, весьма суеверных», популярных повестей («О царе Аггее», «О Куре и Лисице», «О суде Шемякином»), «три песни непотребного содержания и разныя баснотворныя и легкомысленныя неприличный священнику сказки»{721}.

Таким образом, в делах о «Службе кабаку» и в деле о «Песне», переписанной ярославским дьячком, мы в реальности столкнулись с двояким отношением в русском обществе XVIII в. к «смеховой литературе». Одни — среди них оказались доносчики, синодальные и консисторские судьи — воспринимали смеховые тексты в соответствии с культурной традицией Нового времени как осмеивающие кого-то или что-то. Другие же, понесшие наказания, более разделяли представления средневековой «смеховой культуры»{722}. И при этом последних, видимо, было немало.

Так, очевидно, что «смеховой» была выходка иеромонаха костромского Ипатьевского монастыря Федора Чернышева. Он обвинялся по статье «богохульство и кощунство» за то, что в 1734 г., придя с крестом на Пасху в дом к костромскому воеводе Кочергину, во время пения пасхального ирмоса «Светися, светися, новый Иерусалиме» пел: