Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

превратное значение <...> Страшною ересью являлось нарушение принятого, освященного древностию обычая: оно производило могущественное тяжелое впечатление, нарушало весь строй жизни, не давало покоя, порывало священную связь с отцами умершими, являлось греховным восстанием против их памяти, против их жизни. При отсутствии духовного простора, при господстве внешнего, формы, при неразвитости духовных, настоящих, самых крепких основ народности, однообразие, сходство внешнего, формы, служили единственною связью между членами общества, членами народа. Эта неразвитость внутренней, духовной народной связи, неразвитость народности вообще производила то, что человек, порвавший внешнюю связь с своим народом, разрывал с ним окончательно...

С. Μ. Соловьев.

История России с древнейших времен. Кн. 5

Глава 1

«Суеверие» и религиозное вольнодумство

XVIII в.: к постановке вопроса

«Суеверие» и особенности «народного православия» в XVIII столетии вызывали живую реакцию не только церковных и светских властителей, выражавших свое отношение к народной религиозности проповедями, поучениями, указами, наконец, репрессиями (о которых из-за специфики избранных источников здесь более всего говорится). Свое отношение к «суевериям» выказывали и религиозные вольнодумцы («еретики») — сторонники различных течений реформационной мысли. И хотя идеи протестантизма в России не получили столь широкого распространения, как на Западе, они ничуть не менее остро воспринимались окружающими. Критика народного почитания святых и святынь (икон, мощей, креста) со стороны «новоявленных лютеров» и «иконоборцев» предшествовала становлению в России значительных религиозных конфессий реформационного направления.

Судя по всему, и на Западе для главных авторитетов Реформации Лютера и Кальвина борьба с суевериями занимала едва ли не ведущую роль. По наблюдениям Ж. Делюмо, для реформаторов термин «суеверие» значил противоположность настоящей религии и квалифицировался с сильным оттенком презрения, но никак не дозволенности (особенно у Кальвина), как «простота» «грубых» и «идиотов»{747}. По Лютеру, «суеверие» было всем, что уводит человека от прямого почитания Бога, а потому «суеверие» суть «язычество». Кальвин, развивая эти идеи Лютера, особенно ополчился на почитание мощей, астрологию, ведовство и дополнил Лютера по части почитания образов и евхаристии{748}.

В России вряд ли глубоко знали труды Лютера, Кальвина и их учеников против «суеверий»; между тем и здесь от критических выступлений по поводу почитания мощей, икон, святых, монашества, обличавших грубые проявления простонародной веры, рождался новый тип религиозности — религиозность «духа и истины», при которой через новое прочтение и «толкование» Писания простецы доказывали, что «Церковь не в бревнах, а в ребрах».

После осуждения церковью еретиков в XVI в. интерес в различных слоях русского общества к идеям религиозной Реформации не пропал{749}. Источники XVII в. упоминают о московском иконоборце Федоре Шиловцеве{750}, новгородце Ивашке Клеопине, о «податливых лютеранской пропаганде» купце Филиппе в Нарве и священнике Иване из нижегородского Воскресенского монастыря и др.{751} Некоторые исследователи не исключают и влияния реформационных учений на мировоззрение старца Капитона{752}. В первой половине XVI11 в. в России были известны несколько десятков вольнодумцев, развивавших критику православных догм с позиций, близких протестантским; во второй половине XVIII — начале XIX в. их идеи нашли развитие в религиозных движениях «духовных христиан»{753} (прежде всего духоборцев и молокан), захвативших религиозные чувства уже сотен, а затем и тысяч подданных Российской империи{754}.

Рост антицерковного «вольномыслия» совпадал в XVIII в. вначале с петровскими преобразованиями, а затем с заявлениями о толерантности Екатерины II, повлиявшими на всю общественную жизнь страны и породившими впечатление об ослаблении контроля церкви за умонастроениями российских подданных. Есть немало свидетельств тому, что в молодые годы сам Петр проявлял интерес к Реформации и почтение к личности Лютера{755}, не избежал император и обвинений в «иконоборстве»{756}. В 1702 г. вышел указ о свободе вероисповедания, однако он не коснулся, как выяснилось, отечественных вольнодумцев — их преследование со всей строгостью вели и Патриарший духовный приказ (а с 1722 г. Синод), и Преображенский приказ, и Тайная канцелярия, и другие органы в центре и на местах. В 1767 г. Екатерина в Наказе Уложенной комиссии писала о том, что «гонение человеческие умы раздражает» (ст. 496), и в это время, казалось, была готова если не поддержать, то, во всяком случае, терпеть объявившихся духоборцев. Но уже в начале 1769 г. она утвердила решение, подготовленное при участии генерал-прокурора Александра Алексеевича Вяземского, и пятеро явившихся в столицу духоборческих руководителей были отосланы по гарнизонам в военную службу. Не прекратились гонения разного рода «еретиков-иконоборцев» и в последующее время{757}.

Преследования религиозного вольномыслия сопровождались полемической борьбой, в которой участвовали и крупнейшие церковные писатели, и «простецы». Очевидно, как и в случае с полемикой вокруг раскола, полемика о почитании икон, о «люторской прелести», о церкви и таинствах способствовала не только осмыслению религиозных догм; сама форма религиозных споров часто далеко выходила за рамки ученых богословских диспутов, привнося новые черты в культуру эпохи.

Сетования церковных иерархов на то, что «весьма простые мужики» дерзают толковать Писание, мы находим во многих памятниках рубежа XVII–XVIII вв. В «Розыске о раскольнической брынской вере...»{758}, опубликованном в 1709 г., Димитрий Ростовский пишет: «Откуда и ереси возрастоша, и раздоры, и расколы, яко невежи дерзнуша о вере испытовати и учити... Брыняне же, аще котории и не ведут Писания божественного, обаче мудрых себе быти и правым веры путем шествовати мнятся, и учительствовати дерзают. А который в них умеют читати и писати, коим малая некая заря разумения во уме блисну, тии себе в великие богословцы ставят, и учительми веры своея непреодоленными быти горделиво высокоумствуются»{759}. «Высокоумие» тех, кто «из низшей чреды»{760}, «кои маленько губ своих помазали книгочтением»{761}, заключалось не только в призывах следовать букве дониконовских церковных установлений; усиливается критическое отношение к самому институту церкви, к проявлениям «внешней» религиозности.

Наряду с различными старообрядческими толками, с христовщиной и субботничеством Димитрий Ростовский называет иконоборцев{762}. В это же время И. Т. Посошков отводит полемике с «иконоборной ересью» обширную XIII главу «Зерцала очевидного». Против последователей «лютеров и Кальвинов» пишут полемические сочинения монах Пафнутий (Олисов), умеренный старообрядец Симеон Моховиков, московский священник Георгий Кириллов, местоблюститель патриаршего престола митрополит Стефан Яворский. В сторону последователей протестантизма С. Яворский бросает тот же упрек, что и Димитрий Ростовский в сторону «невежд расколоучителей», — свободное толкование Священного Писания: «О лютости времен! О развращения умов! Не нози ли ныне употребляют действия главы, егда делателе сапог от священных писаний мудрствовати не обинуются... егда художницы,